Владимир Владимирович Набоков

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск
Памятник Владимиру Набокову

Владимир Владимирович Набоков (1899—1977) — великий русскоязычный и англоязычный (с 1940) писатель.

Цитаты[править]

  • Желания мои весьма скромны. Портреты главы государства не должны превышать размер почтовой марки.
  • Истина — одно из немногих русских слов, которое ни с чем не рифмуется.
  • К Богу приходят не экскурсии с гидом, а одинокие путешественники.
  • На свете нет ничего столь же мне ненавистного, как коллективная деятельность, эта коммунальная помывочная, где скользкие и волосатые мешаются друг с другом, только увеличивая общий знаменатель бездарности.
Предисловие к «Лолита: Сценарий». Монтрё, декабрь 1973 г. Перевод с английского: Андрей Бабиков
  • Следует отличать сентиментальность от чувствительности. Сентиментальный человек может быть в частной жизни чрезвычайно жестоким. Тонко чувствующий человек никогда не бывает жестоким.
  •  

Фреду Добсону, карлику в мышиных гетрах, Господь Бог подарил тот весёлый августовский день, который начался нежным гудком и поворотом вспыхнувшей рамы. Дети, возвратившись с прогулки, рассказывали родителям, захлебываясь и изумляясь, что видели карлика в котелке, в полосатых штанах, с тросточкой и парой жёлтых перчаток в руках. Страстно простившись с Норой, ожидавшей гостей, Картофельный Эльф вышел на широкую, гладкую улицу, облитую солнцем, и сразу понял, что весь город создан для него одного. Весёлый шофер звонким ударом согнул железный флажок таксометра, мимо полилась улица, и Фред то и дело соскальзывал с кожаного сиденья и всё смеялся, ворковал сам с собою. Он вылез у входа в Гайд-Парк и, не замечая любопытных взглядов, засеменил вдоль зелёных складных стульев, вдоль бассейна, вдоль огромных кустов рододендрона, темневших в тени ильмов и лип, над муравой, яркой и ровной, как бильярдное сукно.[1]

  — «Картофельный эльф», 1924
  •  

Всё лето ― быстрое дачное лето, состоящее в общем из трёх запахов: сирень, сенокос, сухие листья, ― всё лето они обсуждали вопрос, когда и как перед ним открыться, и откладывали, откладывали, дотянули до конца августа. Они ходили вокруг него, с опаской суживая круги, но, только он поднимал голову, отец с напускным интересом уже стучал по стеклу барометра, где стрелка всегда стояла на шторме, а мать уплывала куда-то в глубь дома, оставляя все двери открытыми, забывая длинный, неряшливый букет колокольчиков на крышке рояля. Тучная француженка, читавшая ему вслух «Монте-Кристо» и прерывавшая чтение, чтобы с чувством воскликнуть «бедный, бедный Дантес!», предлагала его родителям, что сама возьмёт быка за рога, хотя быка этого смертельно боялась. Бедный, бедный Дантес не возбуждал в нём участия, и, наблюдая её воспитательный вздох, он только щурился и терзал резинкой ватманскую бумагу, стараясь поужаснее нарисовать выпуклость её бюста. Через много лет, в неожиданный год просветления, очарования, он с обморочным восторгом вспомнил эти часы чтения на веранде, плывущей под шум сада. Воспоминание пропитано было солнцем и сладко-чернильным вкусом тех лакричных палочек, которые она дробила ударами перочинного ножа и убеждала держать под языком. И сборные гво́здики, которые он однажды положил на плетёное сидение кресла, предназначенного принять с рассыпчатым потрескиванием её грузный круп, были в его воспоминании равноценны и солнцу, и шуму сада, и комару, который, присосавшись к его ободранному колену, поднимал в блаженстве рубиновое брюшко. Хорошо, подробно знает десятилетний мальчик свои коленки, ― расчёсанный до крови волдырь, белые следы ногтей на загорелой коже и все те царапины, которыми расписываются песчинки, камушки, острые прутики. Комар улетал, избежав хлопка, француженка просила не егозить; с остервенением, скаля неровные зубы, ― которые столичный дантист обхватил платиновой проволокой, ― нагнув голову с завитком на макушке, он чесал, скрёб всей пятерней укушенное место, ― и медленно, с возрастающим ужасом, француженка тянулась к открытой рисовальной тетради, к невероятной карикатуре.[2]

  — «Защита Лужина», 1930
  •  

Я пошёл домой, и по дороге мне явилась чудесная мысль. Мне представился лощёный фильмовый хищник, читающий тайный договор или письмо, найденное на чужом столе. Мой замысел, правда, был очень нечёток. Как-то давно Смуров принес Ване жёлтую, пятнистую, чем-то похожую на лягушку, орхидею, ― и вот, можно было выяснить, не сохранила ли Ваня заветные останки цветка в заветном ящике.[2]

  — «Соглядатай», 1930

Стихотворные цитаты[править]

  •  

Стрекозы изящные, синие
Спустились на листья ольхи
На небе румяная линия,
На ней золотые штрихи.

  — «Печали мои вечно молоды»
  •  

Хоть проще всё было, суровей,
играл он всё в ту же игру.
Мне помнится: каплями крови
краснела брусника в бору.

  — «Памяти друга», 1922
  •  

День за днём, цветущий и летучий,
мчится в ночь, и вот уже мертво
царство исполинское, дремучий
папоротник счастья моего.[3]

  — «День за днём, цветущий и летучий...», 1923
  •  

Помню ровный,
остриженный по моде сад,
шесть белых мячиков и ряд
больших кустов рододендро́на;
я помню, пламенный игрок,
площадку твёрдого газона
в чертах и с сеткой поперёк.[3]

  — «Университетская поэма», 1927
  •  

Я ел мясо лося, млея…
Рвал Эол алоэ, лавр
Ты ему: «Ого! Умеет
рвать!» Он им: «Я ― минотавр[3]

  — «Казак», 1939

Статьи о произведениях[править]

Источники[править]

  1. Набоков В.В. Собрание сочинений в 4 томах — М.: Правда, 1990 г. Том первый
  2. 2,0 2,1 Набоков В.В. Собрание сочинений в 4 томах — М.: Правда, 1990 г. Том второй
  3. 3,0 3,1 3,2 В. Набоков. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Большая серия. СПб.: Академический проект, 2002 г.