Гилберт Честертон

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск
Gilbert Keith Chesterton2.jpg

Ги́лберт Ки́т Че́стертон (англ. Gilbert Keith Chesterton; 1874—1936) — английский христианский мыслитель, журналист и писатель конца XIX — начала XX веков.

Цитаты[править]

  •  

Благородные люди позвоночные: мягкость у них сверху, твердость — глубоко внутри. А нынешние трусы — моллюски: твердость у них снаружи, внутри мягко. — эссе «Доисторический вокзал»

 

Brave men are vertebrates; they have their softness on the surface and their toughness in the middle. But these modern cowards are all crustaceans; their hardness is all on the cover and their softness is inside.

  •  

Одному великому средневековому философу принадлежит мысль о том, что все человеческие беды происходят от того, что мы наслаждаемся тем, чем следует пользоваться, и пользуемся тем, чем следует наслаждаться. Именно этим и занимается абсолютное большинство современных философов. В результате они готовы пожертвовать счастьем ради прогресса, тогда как только в счастье и заключается смысл всякого прогресса. — эссе «Об извращении истины»

 

I think it was a great medieval philosopher who said that all evil comes from enjoying what we ought to use and using what we ought to enjoy. A great many modern philosophers never do anything else. Thus they will sacrifice what they admit to be happiness to what they claim to be progress; though it could have no rational meaning except progress to greater happiness.

  •  

Газеты не просто сообщают новости, но и всё подают в виде новостей. — «Франциск Ассизский»

 

Newspapers not only deal with news, but they deal with everything as if it were entirely new.

  •  

Главный грех журналистики в том, что в своих статьях газетчик выставляет в ложном свете себя самого. — «За бойкое перо»

 

The real journalistic sin is not that the leading article should misrepresent history (for who will ever be certain what represents history?); the real sin is that the articles should misrepresent the journalist's own soul.

  •  

Зло подкрадывается, как болезнь. Добро прибегает запыхавшись, как врач.

 

Evil comes at leisure like the disease. Good comes in a hurry like the doctor.

  •  

Каждый хочет, чтобы его информировали честно, беспристрастно, правдиво — и в полном соответствии с его взглядами.

 

Everybody wants to be informed honestly, impartially, truthfully — in total accordance with his views.

  •  

Музыка во время обеда — это оскорбление и для повара, и для скрипача. — эссе «Об удовольствиях»

 

Music with dinner is an insult both to the cook and the violinist.

  •  

Надежда — это способность надеяться в безнадежном положении. — эссе «Язычество и г-н Лоус Дикинсон» (сборник «Еретики»)

 

Hope means hoping when things are hopeless, or it is no virtue at all.

  •  

Первая из самых демократических доктрин заключается в том, что все люди интересны. — «Чарльз Диккенс», глава I

 

We are filled with the first of all democratic doctrines, that all men are interesting.

  •  

По-настоящему трусливы только те мужчины, которые не боятся женщин. — «Макбеты» (сборник «Вкус к жизни»)

 

As a friend of mine once said, very truly, physical cowards are the only men who are not afraid of women.

  •  

Тот, кто хочет всего, не хочет ничего.

  •  

Фанатик — тот, кто воспринимает всерьёз собственное мнение.

  •  

Юмор с трудом поддается определению, ведь только отсутствием юмора можно объяснить попытки определить его. — эссе «Юмор» (сборник «Вкус к жизни»)

 

It is thus a term which not only refuses to be defined, but in a sense boasts of being indefinable; and it would commonly be regarded as a deficiency in humour to search for a definition of humour.

  •  

Моё мнение о Польше сложилось в результате наблюдений за поносящими её. Я пришёл к одному, на мой взгляд, бесспорному выводу о том, что недоброжелатели Польши как правило являются ещё и яростными врагами великодушия и мужества. Всякий раз, сталкиваясь с подобными индивидами, тешащими свои рабские души посредством ростовщичества и культа террора, погрязшими в болоте материалистической политики, я находил в них, кроме вышеназванных качеств, ещё и страстную ненависть к Польше. — Предисловие к книге Шарля Саролеа «Письма о польских делах» (Introduction to Charles Sarolea’s Letters on Polish affairs)

 

I judged the Poles by their enemies. And I found it was an almost unfailing truth that their enemies were the enemies of magnanimity and manhood. If a man loved slavery, if he loved usury, if he loved terrorism and all the trampled mire of materialistic politics, I have always found that he added to these affections the passion of a hatred of Poland. She could be judged in the light of that hatred; and the judgment has proved to be right.

  •  

Интеллектуалы делятся на две категории: одни поклоняются интеллекту, другие им пользуются. — эссе «Упорствующий в правоверии» (сборник «Истина»)

 

What we call the intellectual world is divided into two types of people — those who worship the intellect and those who use it.

  •  

Мы так погрязли в болезненных предубеждениях, так уважаем безумие, что здравомыслящий человек пугает нас, как помешанный.

  •  

На каждом историческом этапе начало конца имело видимость реформ. — эссе «Утопия ростовщиков»

 

The beginnings of a decline, in every age of history, have always had the appearance of being reforms.

  •  

Именно потому идеал необходим человеку, что человек без идеалов находится в постоянной опасности фанатизма.

 

It is precisely because an ideal is necessary to man that the man without ideals is in permanent danger of fanaticism.

  — «Еретик» (глава 20)

Цитаты из произведений[править]

Автобиография[править]

  •  

Я не верю современным толкам о домашней скуке и о том, что женщина тупеет, если она только готовит пудинги и печет пироги. Только делает вещи! Большего не скажешь о Боге. — Глава 2

 

And this experience has made me profoundly sceptical of all the modern talk about the necessary dullness of domesticity; and the degrading drudgery that only has to make puddings and pies. Only to make things! There is no greater thing to be said of God Himself than that He makes things.

  •  

Я никогда не принимал всерьез свои книги, но принимаю всерьез свои мнения. — Глава 5

 

I have never taken my books seriously; but I take my opinions quite seriously.

  •  

Никакая война не заслуживает оправдания, кроме войны оборонительной. А оборонительная война, по самой своей природе и по определению, — это такая война, с которой человек возвращается избитый, истекающий кровью и не способный похвалиться ничем, кроме того, что ему удалось выжить. — Глава 11

 

The only defensible war is a war of defence. And a war of defence, by its very definition and nature, is one from which a man comes back battered and bleeding and only boasting that he is not dead.

Наполеон Ноттингхилльский (1904)[править]

  •  

Род людской, а к нему относится немалая толика моих читателей, от века привержен детским играм и вовек не оставит их, сердись не сердись те немногие, кому почему-либо удалось повзрослеть. — Книга 1, Глава 1

 

THE human race, to which so many of my readers belong, has been playing at children's games from the beginning, and will probably do it till the end, which is a nuisance for the few people who grow up.

  •  

Сам по себе всякий человек с виду существо, пожалуй что, и разумное: и ест, и спит, и планы строит. А взять человечество? Оно изменчивое и загадочное, привередливое и очаровательное. Словом, люди — большей частью мужчины, но Человек есть женщина.

 

Individually, men may present a more or less rational appearance, eating, sleeping, and scheming. But humanity as a whole is changeful, mystical, fickle, delightful. Men are men, but Man is a woman.

  •  

Ведь куда как ясно, что нет возможности разрушить порядок вещей, опрокинуть верования и переменить обычаи, если не иметь за душой иной веры, надежной и обнадеженной свыше. — Книга 1, Глава 2

 

For it stands to common sense that you cannot upset all existing things, customs, and compromises, unless you believe in something outside them, something positive and divine.

  •  

А в Книге Жизни, на одной из ее темных, нечитанных страниц значится такой закон: гляди и гляди себе девятьсот девяносто девятижды, но бойся тысячного раза: не дай Бог увидишь впервые.

 

Now, there is a law written in the darkest of the Books of Life, and it is this: If you look at a thing nine hundred and ninety-nine times, you are perfectly safe; if you look at it the thousandth time, you are in frightful danger of seeing it for the first time.

  •  

Он уяснил то, что всем романтикам давно известно: что приключения случаются не в солнечные дни, а во дни серые. Напряги монотонную струну до отказа, и она порвется так звучно, будто зазвучала песня.

 

He discovered the fact that all romantics know...that adventures happen on dull days, and not on sunny ones. When the chord of monotony is stretched most tight, then it breaks with a sound like song.

  •  

Интеллекта у него было хоть отбавляй; наделенный таким интеллектом человек высоко поднимается по должностной лестнице и медленно сходит в гроб, окруженный почестями, никого ни единожды не просветив и даже не позабавив.

 

He had a great amount of intellectual capacity, of that peculiar kind which raises a man from throne to throne and lets him die loaded with honours without having either amused or enlightened the mind of a single man.

  •  

Провозглашая объединение народов, вы на самом деле хотите, чтобы они все, как один, переняли бы ваши обыкновения и утратили свои. Если, положим, араб-бедуин не умеет читать, то вы пошлете в Аравию миссионера или преподавателя; надо, мол, научить его грамоте; кто из вас, однако же, скажет: «А учитель-то наш не умеет ездить на верблюде; наймем-ка бедуина, пусть он его поучит?» Вы говорите, цивилизация ваша откроет простор всем дарованиям. Так ли это? Вы действительно полагаете, будто эскимосы научатся избирать местные советы, а вы тем временем научитесь гарпунить моржей?

 

When you say you want all peoples to unite, you really mean that you want all peoples to unite to learn the tricks of your people. If the Bedouin Arab does not know how to read, some English missionary or schoolmaster must be sent to teach him to read, but no one ever says, 'This schoolmaster does not know how to ride on a camel; let us pay a Bedouin to teach him.' You say your civilization will include all talents. Will it? Do you really mean to say that at the moment when the Esquimaux has learnt to vote for a County Council, you will have learnt to spear a walrus?

  •  

Множество умных людей, подобно вам, уповали на цивилизацию: множество умных вавилонян, умных египтян и умнейших римлян на закате Римской империи. Мы живем на обломках погибших цивилизаций: не могли бы вы сказать, что такого особенно бессмертного в вашей теперешней?

 

Many clever men like you have trusted to civilization. Many clever Babylonians, many clever Egyptians, many clever men at the end of Rome. Can you tell me, in a world that is flagrant with the failures of civilization, what there is particularly immortal about yours?

  •  

Прежние республиканцы-идеалисты, бывало, основывали демократию, полагая, будто все люди одинаково умны. Однако же уверяю вас: прочная и здравая демократия базируется на том, что все люди — одинаковые болваны.

 

The old idealistic republicans used to found democracy on the idea that all men were equally intelligent. Believe me, the sane and enduring democracy is founded on the fact that all men are equally idiotic.

  •  

— Тот человек опаснее всех,— заметил старик, не шелохнувшись,— у кого на уме одно, и только одно. Я и сам был когда-то опасен.

 

"Every man is dangerous," said the old man, without moving, "who cares only for one thing. I was once dangerous myself."

  •  

Сумасшедшие — народ серьезный; они и с ума-то сходят за недостатком юмора. — Книга 2, Глава 1

 

Madmen are always serious; they go mad from lack of humour.

  •  

Вы, кажется, полагаете, что забавнее всего чинно держаться на улицах и на торжественных обедах, а у себя дома, возле камина (вы правы — камин мне по средствам) смешить гостей до упаду. Но так все и делают. Возьмите любого — на людях серьезен, а на дому — юморист. Чувство юмора подсказывает мне, что надо бы наоборот, что надо быть шутом на людях и степенным на дому.

 

You appear to think that it would be amusing to be dignified in the banquet hall and in the street, and at my own fireside (I could procure a fireside) to keep the company in a roar. But that is what every one does. Every one is grave in public, and funny in private. My sense of humour suggests the reversal of this; it suggests that one should be funny in public, and solemn in private.

  •  

Если поверить вашим богатым друзьям, будто ни Бога, ни богов нет, будто над нами пустые небеса, так за что же тогда драться, как не за то место на земле, где человек сперва побывал в Эдеме детства, а потом — совсем недолго — в райских кущах первой любви? Если нет более ни храмов, ни Священного писания, то что же и свято, кроме собственной юности? — Книга 2, Глава 3

 

If, as your rich friends say, there are no gods, and the skies are dark above us, what should a man fight for, but the place where he had the Eden of childhood and the short heaven of first love? If no temples and no scriptures are sacred, what is sacred if a man's own youth is not sacred?

  •  

Еще мальчишкой Адам Уэйн проникся к убогим улочкам Ноттинг-Хилла тем же древним благоговением, каким были проникнуты жители Афин или Иерусалима. Он изведал тайну этого чувства, тайну, из-за которой так странно звучат на наш слух старинные народные песни. Он знал, что истинного патриотизма куда больше в скорбных и заунывных песнях, чем в победных маршах. Он знал, что половина обаяния народных исторических песен — в именах собственных. И знал, наконец, главнейшую психическую особенность патриотизма, такую же непременную, как стыдливость, отличающую всех влюбленных: знал, что патриот никогда, ни при каких обстоятельствах не хвастает огромностью своей страны, но ни за что не упустит случая похвастать тем, какая она маленькая.

 

Adam Wayne, as a boy, had for his dull streets in Notting Hill the ultimate and ancient sentiment that went out to Athens or Jerusalem. He knew the secret of the passion, those secrets which make real old national songs sound so strange to our civilization. He knew that real patriotism tends to sing about sorrows and forlorn hopes much more than about victory. He knew that in proper names themselves is half the poetry of all national poems. Above all, he knew the supreme psychological fact about patriotism, as certain in connection with it as that a fine shame comes to all lovers, the fact that the patriot never under any circumstances boasts of the largeness of his country, but always, and of necessity, boasts of the smallness of it.

Человек, который был Четвергом (1908)[править]

  •  

Вор почитает собственность. Он просто хочет ее присвоить, чтобы еще сильнее почитать. — Глава 4

 

Thieves respect property. They merely wish the property to become their property that they may more perfectly respect it.

  •  

Теперь говорят, что нельзя наказывать за ересь. Я часто думаю, вправе ли мы наказывать за что-либо другое. — Глава 4

 

The moderns say we must not punish heretics. My only doubt is whether we have a right to punish anybody else.

  •  

Приключения могут быть безумными, герой их должен быть разумен. — Глава 4

 

The adventures may be mad, but the adventurer must be sane.

Шар и крест (1909)[править]

  •  

Несмотря на годы, несмотря на посты (вернее, благодаря им), отец Михаил отличался и силой, и ловкостью. Вися над бездной, он понял то, что понимают в опасности; то, что и зовется истинным мужеством. Как и всякий нормальный человек, в такую минуту он понял, что главная опасность — страх, а единственная надежда — спокойствие, доходящее до беспечности, и беспечность, доходящая до безумия. Единственный шанс остаться живым заключается в том, чтобы не держаться за жизнь. — Глава 1

 

Father Michael in spite of his years, and in spite of his asceticism (or because of it, for all I know), was a very healthy and happy old gentleman. And as he swung on a bar above the sickening emptiness of air, he realized, with that sort of dead detachment which belongs to the brains of those in peril, the deathless and hopeless contradiction which is involved in the mere idea of courage. He was a happy and healthy old gentleman and therefore he was quite careless about it. And he felt as every man feels in the taut moment of such terror that his chief danger was terror itself; his only possible strength would be a coolness amounting to carelessness, a carelessness amounting almost to a suicidal swagger. His one wild chance of coming out safely would be in not too desperately desiring to be safe.

  •  

Он ощущал во всей полноте ту радость, которая неведома гордым; радость, которая граничит с унижением, нет — которая от него неотделима. Она ведома тем, кто спасся от смерти, и тем, к кому вернулась любовь, и тем, чьи беззакония покрыты. — Глава 1

 

He felt the full warmth of that pleasure from which the proud shut themselves out; the pleasure which not only goes with humiliation, but which almost is humiliation. Men who have escaped death by a hair have it, and men whose love is returned by a woman unexpectedly, and men whose sins are forgiven them.

  •  

…Они забыли немаловажную силу — газетчиков. Они забыли, что в наши дни (быть может, впервые за всю историю) существуют люди, занятые не тем, что какое-то событие нравственно или безнравственно, не тем, что оно прекрасно или уродливо, не тем, что оно полезно или вредно, а просто тем, что оно произошло. — Глава 4

 

But they had forgotten something; they had forgotten journalism. They had forgotten that there exists in the modern world, perhaps for the first time in history, a class of people whose interest is not that things should happen well or happen badly, should happen successfully or happen unsuccessfully, should happen to the advantage of this party or the advantage of that part, but whose interest simply is that things should happen.

  •  

Почему не будем спорить о словах? О чем же тогда спорить? На что нам даны слова, если спорить о них нельзя? Из-за чего мы предпочитаем одно слово другому? Если поэт назовет свою даму не ангелом, а обезьяной, может она придраться к слову? Да чем вы и спорить станете, если не словами? Движениями ушей? — Глава 4

 

Why shouldn't we quarrel about a word? What is the good of words if they aren't important enough to quarrel over? Why do we choose one word more than another if there isn't any difference between them? If you called a woman a chimpanzee instead of an angel, wouldn't there be a quarrel about a word? If you're not going to argue about words, what are you going to argue about? Are you going to convey your meaning to me by moving your ears?

  •  

Христианство всегда немодно, ибо оно всегда здраво, а любая мода в лучшем случае — легкая форма безумия. — Глава 8

 

Christianity is always out of fashion because it is always sane; and all fashions are mild insanities.

Жив-человек (1912)[править]

  •  

О законах принято говорить, как о чем-то холодном и стеснительном. На самом же деле только в диком порыве, обезумев и опьянев от свободы, люди могут создавать законы. Когда люди утомлены, они впадают в анархию; когда они сильны и жизнерадостны, они неизменно создают ограничения и правила. — Часть 1, Глава 3

 

It is the fashion to talk of institutions as cold and cramping things. The truth is that when people are in exceptionally high spirits, really wild with freedom and invention, they always must, and they always do, create institutions. When men are weary they fall into anarchy; but while they are gay and vigorous they invariably make rules.

Перелётный кабак (1914)[править]

  •  

Сегодня я видел то, что хуже смерти. Это называют миром. — Глава 2

 

I have seen something today that is worse than death: and the name of it is Peace.

  •  

Леди Джоан снова засмеялась.
— Чего вы только не знаете, — сказала она. — Ну, мне пора, мистер Хэмп… то есть мистер Пэмп… когда-то я звала вас Хэмпом… О, Хэмп, будем ли мы счастливы снова?
— Мне кажется, — сказал он, глядя на море, — что это зависит от Провидения.
— Скажите еще раз «Провидение»! — вскричала она. — Это прекрасно, как детская книжка. — Глава 3

 

Lady Joan broke out laughing again. "What horrible things you do seem to have heard of," she said. "Well, I must be going, Mr. Hump--I mean Mr. Pump--I used to call you Hump . . . oh, Hump, do you think any of us will ever be happy again?"
"I suppose it rests with Providence," he said, looking at the sea.
"Oh, do say Providence again!" cried the girl. "It's as good as 'Masterman Ready.'"

  •  

Много часов он стоял на лужайке, следя за тем, как разбивают бутыли и ломают бочки, и услаждаясь той фанатичной радостью, которую его странной, холодной душе не могли дать ни еда, ни вино, ни женщины. — Глава 4

 

And he stood for hours on the lawn, watching the smashing of bottles and the breaking up of casks and feeding on fanatical pleasure: the pleasure his strange, cold, courageous nature could not get from food or wine or woman.

  •  

У лорда Айвивуда был недостаток, свойственный многим людям, узнавшим мир из книг, — он не подозревал, что не только можно, но и нужно что-то узнать иначе. — Глава 5

 

LORD IVYWOOD shared the mental weakness of most men who have fed on books; he ignored, not the value but the very existence of other forms of information.

  •  

Я не знаю, хочет ли Бог, чтобы человек обрел на земле полное, высшее счастье. Но Бог несомненно хочет, чтобы человек повеселился; и я от этого не откажусь. Если я не утешу сердце, я его потешу. Циники, которые считают себя очень умными, говорят: «Будь хорошим, и ты будешь счастлив, но весел ты не будешь». Они и тут ошибаются. Истина — иная. Видит Бог, я не считаю себя хорошим, но даже мерзавец иногда встает против мира, как святой. — Глава 6

 

I don’t know whether God means a man to have happiness in that All in All and Utterly Utter sense of happiness. But God does mean a man to have a little Fun; and I mean to go on having it. If I mustn’t satisfy my heart, I can gratify my humour. The cynical fellows who think themselves so damned clever have a sort of saying, ‘Be good and you will be happy; but you will not have a jolly time.’ The cynical fellows are quite wrong, as they generally are. They have got hold of the exact opposite of the truth. God knows I don’t set up to be good; but even a rascal sometimes has to fight the world in the same way as a saint.

  •  

Победа над варварами. Эксплуатация варваров. Союз с варварами. Победа варваров. Такова судьба империи. — Глава 23

 

Victory over barbarians. Employment of barbarians. Alliance with barbarians. Conquest by barbarians. That is the great destiny of Empire.

Человек, который знал слишком много (1922)[править]

  •  

Гарольд Марч принадлежал к тем, кто знает все о политике и ничего о политических деятелях. Он знал довольно много и об искусстве, литературе, философии, культуре — вообще почти обо всем, кроме мира, в котором жил. — «Лицо на мишени»

 

Harold March was the sort of man who knows everything about politics, and nothing about politicians. He also knew a great deal about art, letters, philosophy, and general culture; about almost everything, indeed, except the world he was living in.

Охотничьи рассказы (1925)[править]

  •  

Нельзя сходить с ума всем сразу. Сумасшествие лишается нравственной ценности, если никто ему не дивится. — Исключительная изобретательность Еноха Оутса

 

We ought not to have all gone mad at once. We ought to have taken it in turns to go mad. Then I could have been shocked at his behaviour on Mondays, Wednesdays, and Fridays, and he could have been shocked at my behaviour on Tuesdays, Thursdays, and Saturdays. But there is no moral value in going mad when nobody is shocked.

Вечный Человек (1925)[править]

  •  

История, сводящая к экономике и политику, и этику, — и примитивна, и неверна. Она смешивает необходимые условия существования с жизнью, а это совсем разные вещи. Точно так же можно сказать, что, поскольку человек не способен передвигаться без ног, главное его дело — покупка чулок и башмаков. Еда и питье поддерживают людей словно две ноги, но бессмысленно предполагать, что не было других мотивов во всей истории. Коровы безупречно верны экономическому принципу — они только и делают, что едят или ищут, где бы поесть. Именно поэтому двенадцатитомная история коров не слишком интересна. — Часть I, Глава 7

 

The materialist theory of history, that all politics and ethics are the expression of economics, is a very simple fallacy indeed. It consists simply of confusing the necessary conditions of life with the normal preoccupations of life, that are quite a different thing. It is like saying that because a man can only walk about on two legs, therefore he never walks about except to buy shoes and stockings. Man cannot live without the two props of food and drink, which support him like two legs; but to suggest that they have been the motives of all his movements in history is like saying that the goal of all his military marches or religious pilgrimages must have been the Golden Leg of Miss Kilmansegg or the ideal and perfect leg of Sir Willoughby Patterne. But it is such movements that make up the story of mankind and without them there would practically be no story at all. Cows may be purely economic, in the sense that we cannot see that they do much beyond grazing and seeking better grazing grounds; and that is why a history of cows in twelve volumes would not be very lively reading.

Возвращение Дон Кихота (1927)[править]

  •  

Изменения в обществе, называемые модой, и возможны лишь потому, что в людях есть две смешные черты. Во-первых, с каждым человеком так много случается, что он всегда вспомнит хоть что-нибудь, предвещавшее нынешний поворот. Во-вторых, почти все неправильно видят прошлое, и в смещенной памяти эта деталь кажется необычайно важной. — Глава 13

 

Social changes of this sort are made possible among considerable masses of people, by two ironies of human nature. The first is that almost everyman's life has been sufficiently patchy and full of possibilities for him to remember _some_ movement of his own mind towards what has become the movement of the time. The second is that he almost always makes a false picture of his past, and fosters a fictitious memory, whereby that detail seems in retrospect to dominate his career.

  •  

Печаль — оборотная сторона радости. — Глава 15

 

But a sorrow is always a joy reversed.

  •  

Существует много неверных мнений о дружеском разговоре, тем более — о задушевной беседе. Люди редко говорят правду, когда они, даже скромно, говорят о себе; но многое открывают, когда говорят о чем-нибудь ином. — Глава 15

 

There is a great deal of fallacy and folly about the ordinary talk of confidential conversation; to say nothing of the loathsome American notion of a heart to heart talk. People are often very misleading when they talk about themselves; even when they are perfectly honest, and even modest, in talking about themselves. But people tell a great deal so long as they talk about everything except themselves.

  •  

Нельзя восхищаться тем, в чем нет завершенности. Потому и не овладевали ни одной толпой идеи о постепенном нравственном изменении или прогрессе, ведущем неведомо куда. — Глава 15

 

For nothing can really be approved or applauded except finality. That is why all the ethics of evolution and expansive ideas of indefinite progress have never taken hold upon any human crowd.

  •  

Многим кажется, что женщины привнесли бы в политику кротость или чувствительность. Но женщина опасна в политике тем, что она слишком любит мужские методы. — Глава 15

 

Many have imagined that feminine politics would be merely pacifist or humanitarian or sentimental. The real danger of feminine politics is too much love of a masculine policy.

Четыре праведных преступника (1929)[править]

  •  

Поверьте, сходят с ума вовсе не люди с богатым воображением. Даже в самом трагическом состоянии духа они не теряют рассудка. Их можно всегда встряхнуть, разбудить от страшного сна, поманив более светлыми видами, потому что у них есть воображение. Сходят с ума люди без воображения. Упрямые стоики, преданные одной идее и понимающие ее слишком буквально. Молчальники, которые дуются-дуются, кипят, пока не взорвутся. — «Умеренный убийца»

 

Believe me, it's not the imaginative people who become insane. It's not they who are mad, even when they are morbid. They can always be woken up from bad dreams by broader prospects and brighter visions — because they are imaginative. The men who go mad are unimaginative. The stubborn stoical men who had only room for one idea and take it literally. The sort of man who seems to be silent but stuffed to bursting, congested—

См. также[править]