Материал из Викицитатника
Мы — роман-антиутопия Евгения Замятина.
|
|
Свобода и преступление так же неразрывно связаны между собой, как… ну, как движение аэро и его скорость: скорость аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не совершает преступлений. Это ясно. Единственное средство избавить человека от преступлений — это избавить его от свободы. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Стены — это основа всякого человеческого… |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Вчерашний день был для меня той самой бумагой, через которую химики фильтруют свои растворы: все взвешенные частицы, всё лишнее остаётся на этой бумаге. И утром я спустился вниз начисто отдистиллированный, прозрачный. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Вдруг — рука вокруг моей шеи — губами в губы… нет, куда-то ещё глубже, еще страшнее… Клянусь, это было совершенно неожиданно для меня, и, может быть, только потому… Ведь не мог же я — сейчас я это понимаю совершенно отчетливо — не мог же я сам хотеть того, что потом случилось.
Нестерпимо-сладкие губы (я полагаю — это был вкус «ликёра») — и в меня влит глоток жгучего яда — и ещё — и ещё… Я отстегнулся от земли и самостоятельной планетой, неистово вращаясь, понёсся вниз, вниз — по какой-то невычисленной орбите… |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Вечно влюблённые дважды два,
Вечно слитые в страстном четыре,
Самые жаркие любовники в мире —
Неотрывающиеся дважды два… — Сонет «Счастье» |
| |
|
— R-13 |
|
|
Тяжёлая, скрипучая, непрозрачная дверь закрылась, и тотчас же с болью раскрылось сердце широко — ещё шире: — настежь. Её губы — мои, я пил, пил, отрывался, молча глядел в распахнутые мне глаза — и опять… |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Боишься - потому что это сильнее тебя, ненавидишь - потому что боишься, любишь - потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное. |
| |
|
— I-330 |
|
|
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Так вот — плоскость, поверхность, ну вот это зеркало. И на поверхности мы с вами, вот — видите, и щурим глаза от солнца, и эта синяя электрическая искра в трубке, и вон — мелькнула тень аэро. Только на поверхности, только секундно. Но представьте — от какого-то огня эта непроницаемая поверхность вдруг размягчилась, и уж ничто не скользит по ней — всё проникает внутрь, туда, в этот зеркальный мир, куда мы с любопытством заглядываем детьми — дети вовсе не так глупы, уверяю вас. Плоскость стала объёмом, телом, миром, и это внутри зеркала — внутри вас — солнце, и вихрь от винта аэро, и ваши дрожащие губы, и ещё чьи-то. И понимаете: холодное зеркало отражает, отбрасывает, а это — впитывает, и от всего след — навеки. Однажды еле заметная морщинка у кого-то на лице — и она уже навсегда в вас; однажды вы услышали: в тишине упала капля — и вы слышите сейчас… |
| |
|
— Врач в Медицинском бюро |
|
|
А вдруг он, желтоглазый, — в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни — счастливее нас? |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Моя комната. Ещё зеленое, застывшее утро. На двери шкафа осколок солнца. Я — в кровати. Сон, Но ещё буйно бьётся, вздрагивает, брызжет сердце, ноет в концах пальцев, в коленях. Это — несомненно было. И я не знаю теперь: что сон — что явь; иррациональные величины прорастают сквозь всё прочное, привычное, трёхмерное, и вместо твердых, шлифованных плоскостей — кругом что-то корявое, лохматое… |
| |
|
— Д-503 |
|
|
И вот — две чашки весов: на одной — грамм, на другой — тонна, на одной — «я», на другой — «Мы», Единое Государство. Не ясно ли: допускать, что у «я» могут быть какие-то «права» по отношению к Государству, и допускать, что грамм может уравновесить тонну, — это совершенно одно и то же. Отсюда — распределение: тонне — права, грамму — обязанности; и естественный путь от
ничтожества к величию: забыть, что ты — грамм и почувствовать себя миллионной долей тонны…
|
| |
|
— Д-503 |
|
|
Всё время вслушиваюсь, как ветер хлопает темными крыльями о стекло стен, всё время оглядываюсь, жду. Чего? Не знаю. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь — это жестокость […] |
| |
|
— Ю |
|
|
Мы идём — одно миллионоголовое тело, и в каждом из нас — та смиренная радость, какою, вероятно, живут молекулы, атомы, фагоциты. В древнем мире — это понимали христиане, единственные наши (хотя и очень несовершенные) предшественники: смирение — добродетель, а гордыня — порок, и что «МЫ» — от Бога, а «Я» — от диавола. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Вот я — сейчас в ногу со всеми — и всё-таки отдельно от всех. Я ещё весь дрожу от пережитых волнений, как мост, по которому только что прогрохотал древний железный поезд. Я чувствую себя. Но ведь чувствуют себя, сознают свою индивидуальность — только засоренный глаз, нарывающий палец, больной зуб: здоровый глаз, палец, зуб — их будто и нет. Разве не ясно, что личное сознание — это только болезнь. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Тишина, пульс… и так: я — кристалл, и я растворяюсь в ней, в I. Я совершенно ясно чувствую, как тают, тают ограничивающие меня в пространстве шлифованные грани — я исчезаю, растворяюсь в её коленях, в ней, я становлюсь всё меньше — и одновременно всё шире, всё больше, всё необъятней. Потому что она — это не она, а Вселенная. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Если бы человеческую глупость холили и воспитывали веками так же, как ум, может быть, из неё получилось бы нечто необычайно драгоценное. |
| |
|
— I-330 |
|
|
Но это не ваша вина — вы больны. Имя этой болезни:
фантазия.
Это — червь, который выгрызает чёрные морщины на лбу. Это — лихорадка, которая гонит вас бежать всё дальше — хотя бы это «дальше» начиналось там, где кончается счастье. Это — последняя баррикада на пути к счастью. |
| |
|
— Из «Государственной газеты». |
|
|
Ведь желания — мучительны, не так ли? И ясно: счастье — когда нет уже никаких желаний, нет ни одного… |
| |
|
— I-330 |
|
|
Смех — самое страшное оружие: смехом можно убить все — даже убийство. |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Вспомните: синий холм, крест, толпа. Одни — вверху, обрызганные кровью, прибивают тело к кресту; другие — внизу, обрызганные слезами, смотрят. Не кажется ли вам, что роль тех, верхних, — самая трудная, самая важная. Да не будь их, разве была бы поставлена вся эта величественная трагедия? Они были освистаны тёмной толпой: но ведь за это автор трагедии — Бог — должен ещё щедрее вознаградить их. А сам христианский, милосерднейший Бог, медленно сжигающий на адском огне всех непокорных — разве Он не палач? И разве сожженных христианами на кострах меньше, чем сожженных христиан? А все-таки — поймите это, всё-таки этого Бога веками славили как Бога любви. Абсурд! Нет, наоборот: написанный кровью патент на неискоренимое благоразумие человека. Даже тогда — дикий, лохматый — он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству — непременный признак истины — её жестокость. Как у огня — непременный признак тот, что он сжигает. Покажите мне не жгучий огонь? Ну, — доказывайте же, спорьте! |
| |
|
— Благодетель |
|
|
[…] смех бывает разного цвета. Это — только далекое эхо взрыва внутри вас: может быть — это праздничные, красные, синие, золотые ракеты, может быть — взлетели вверх клочья человеческого тела… |
| |
|
— Д-503 |
|
|
Да, да, говорю вам: бесконечности нет. Если мир бесконечен, то средняя плотность материи в нём должна быть равна нулю. А так как она не нуль — это мы знаем, — то, следовательно, Вселенная — конечна, она сферической формы и квадрат вселенского радиуса, у² = средней плотности, умноженной на… Вот мне только и надо — подсчитать числовой коэффициент, и тогда… Вы понимаете: всё конечно, всё просто, всё — вычислимо; и тогда мы победим философски, — понимаете? |
| |
|
— Сосед Д-503 на станции подземной дороги |
|
|
Потому что разум должен победить. |
| |
|
— Д-503 |
[править] Неотсортированные цитаты
- Вы можете помочь Викицитатнику, перенеся цитаты отсюда в соответствующие секции, а также удалив дубли.
- Я очень люблю детей, и я считаю, что самая трудная и высокая любовь — это жестокость...
- Дети — единственно смелые философы. И смелые философы — непременно дети. Именно так, как дети, и надо: а что дальше?
- ...истинная, алгебраическая любовь к человечеству — непременно бесчеловечна, и непременный признак истины — её жестокость.
- Я спрашиваю: о чём люди — с самых пелёнок — молились, мечтали, мучились? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье — и потом приковал их к этому счастью на цепь.
- Улыбка — есть нормальное состояние нормального человека.
- …мы любим только такое вот, стерильное, безукоризненное небо.
- …инстинкт несвободы издревле органически присущ человеку…
- Блаженно-синее небо, крошечные детские солнца в каждой из блях, не омраченные безумием мыслей лица…
- …вы хотите стенкой обгородить бесконечное, а за стенку-то и боитесь заглянуть.
- Вот я – сейчас в ногу со всеми – и все-таки отдельно от всех.
- Голые – они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню.
- Там, наверху, уже началась – еще неслышная нам – буря. Во весь дух несутся тучи. Их пока мало – отдельные зубчатые обломки. И так: будто наверху уже низринут какой-то город, и летят вниз куски стен и башен, растут на глазах с ужасающей быстротой – все ближе – но еще дни им лететь сквозь голубую бесконечность, пока не рухнут на дно, к нам, вниз.
- – А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны. Последняя – это для детей: детей бесконечность пугает, а необходимо – чтобы дети спокойно спали по ночам…
- …только разности – разности – температур, только тепловые контрасты – только в них жизнь. А если всюду, по всей Вселенной, одинаково теплые – или одинаково прохладные тела… Их надо столкнуть – чтобы огонь, взрыв, геенна.
- Я шел один – по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нес, гнал – как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели – сквозь бесконечность им лететь еще день, два… Меня задевали юнифы встречных – но я шел один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, [я не хочу спасения]…
- – …Нет: бегите наверх! Там вас – вылечат, там вас до отвала накормят сдобным счастьем, и вы, сытые, будете мирно дремать, организованно, в такт, похрапывая, – разве вы не слышите этой великой симфонии храпа? Смешные: вас хотят освободить от извивающихся, как черви, мучительно грызущих, как черви, вопросительных знаков. А вы здесь стоите и слушаете меня. Скорее – наверх – к Великой Операции! Что вам за дело, что я останусь здесь одна? Что вам за дело – если я не хочу, чтобы за меня хотели другие, а хочу хотеть сама, – если я хочу невозможного…
- Помню только: ноги. Не люди, а именно – ноги: нестройно топающие, откуда-то сверху падающие на мостовую сотни ног, тяжелый дождь ног.
- Если они не поймут, что мы несём им математически безошибочное счастье, наш долг заставить их быть счастливыми.
- Человек - как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать.
- «Мы» в библиотеке Максима Мошкова.
