Борис Алексеевич Чичибабин

ВЕНОК НА МОГИЛУ ХУДОЖНИКА (1973) 

Хоть жизнь человечья и вправду пустяк, 
но, даже и чудом не тронув, 
Чюрлёнис и Врубель у всех на устах, 
а где же художник [[Филонов]]? 

Над чёрным провалом летел, как Дедал, 
питался как птица господня, 
а как он работал и что он видал, 
никто не узнает сегодня. 

В бездомную дудку дудил, как Дедал, 
аж зубы стучали с мороза, 
и полдень померкнул, и свет одичал, 
и стала шиповником роза. 

О, сможет сказать ли, кому и про что 
тех снов- размалеванный парус? 
Наполнилось время тоской и враждой, 
и Вечность на клочья распалась. 

На сердце мучительно, тупо, нищо, 
на свете пустынно и плохо. 
Кустодиев, Нестеров, кто там ещё — 
какая былая эпоха! 

Ничей не наставник, ничей не вассал, 
насытившись корочкой хлеба, 
он русскую смуту по-русски писал 
и веровал в русское небо. 

Он с голоду тонок, а судьи толсты, 
и так тяжела его зрячесть, 
что насмерть сыреют хмельные холсты, 
от глаз сопричастников прячась. 

А слава не сахар, а воля не мёд, 
и, солью до глаз ополоскан, 
кто мог бы попасть под один переплёт 
с Платоновым и Заболоцким. 

Он умер в блокаду — и нету его: 
он был и при жизни бесплотен. 
Никто не расскажет о нем ничего, 
и друг не увидит полотен... 

Я вою в потемках, как пес на луну, 
зову над зарытой могилой... 
...Помилуй, о Боже, родную страну, 
Россию спаси и помилуй.
 

ТАЛЛИН (1970)

У Бога в каменной шкатулке 
Есть город темной штукатурки, 
Испорошившейся на треть, 
Где я свое оставил сердце — 
Не подышать и насмотреться, 
А полюбить и умереть. 

Войдя в него, поймете сами, 
Что эти башенки тесали 
Для жизни, а не красоты. 
Для жизни — рынка заварушка, 
И конной мельницы вертушка, 
И веры тонкие кресты. 

С блаженно-нежною усмешкой 
Я шел за юной белоснежкой, 
Былые горести забыв. 
Как зябли милые запястья, 
Когда наслал на нас ненастье 
Свинцово-пепельный залив. 

Но доброе средневековье 
Дарило путников любовью, 
Как чудотворец и поэт. 
Его за скудость шельмовали, 
А все ж лошадки жерновами 
Мололи суету сует... 

У Бога в каменной шкатулке 
Есть жестяные переулки, 
Домов ореховый раскол 
В натеках смол и стеарина 
И шпиль на ратуше старинной, 
Где Томас лапушки развел. 

За огневыми витражами 
Пылинки жаркие дрожали 
И пел о Вечности орган. 
О город готики господней, 
В моей безбожной преисподней 
Меня твой облик настигал. 

Наверно, Я сентиментален. 
Я так хочу вернуться в Таллинн 
И лечь у вышгородских стен. 
Там доброе средневековье 
Колдует людям на здоровье, 
И дух не алчет перемен.