— Это военный мемориал, — сказал он. — Солдаты и мирные жители. <…>
— Наверное, это последняя большая война — Вторая Мировая. Это Болгария, а значит, Красная Армия изгоняет отсюда немцев, и все болгары встречают их цветами, сердечными рукопожатиями и кружками с чистой родниковой водой. <…>
Каждая фигура выражала мужество, радость победы, решимость в самых лучших традициях соцреализма. Все фигурки были выполнены так, чтобы вписаться в прямоугольный объём, и поэтому напоминали банку сардин, которые переплелись между собою. <…>
— Посмотри на этого молодца, который поднял ребёнка в воздух. Знаешь, что он говорит другому солдату? «Давай, Иван, я подержу ребёнка, пока ты позабавишься с его матерью, а затем подержишь ты, а я сменю тебя».
Дэйлхауз рассмеялся. Ободрённая Мэгги продолжала:
— А ты знаешь, что говорит этот мальчик? «Эй, доблестный солдат Красной Армии, тебе нравится моя сестра? Что ты дашь за неё? Шоколад? Русские сигареты?» А офицер, который берёт цветы из рук женщины? Он говорит: «Послушай, товарищ. Зачем ты воруешь народное достояние из парков. Смотри не ошибись, а то тебе придётся много времени провести в лагере. Немцы ушли, с ними покончено. Но теперь сюда пришли советские солдаты…» — Два
“It’s a war memorial,” he said. “Soldiers and peasants.” <…> “It has to be the last of the Big Ones — World War Two. Let’s see, this is Bulgaria, so that must be the Red Army chasing the Germans out and all the Bulgarians bringing them flowers and hearty fraternal-solidarity handshakes and glasses of clear spring water.” <…>
Every figure was expressing courage, joy, and resolution in maximal socialist-realist style. They had been sculptured to fit in foursquare oblong blocks, with all the figures fitted into each other to conform; they looked a lot like a box of frozen sardines writhing around each other. <…>
“Look at that prunt holding the baby up in the air. Know what he’s saying to the other soldier? ‘Go ahead, Ivan. I’ll hold the kid while you rape her mommy; then you hold the kid and it’s my turn.’ ”
Dalehouse laughed. Encouraged, Margie went on. “And that young boy is saying, ‘Hey, glorious Red Army soldier, you like my sister? Chocolate? Russki cigaretti?’ And the WAC that’s taking the flowers from the woman, she’s saying, ‘So, comrade! Stealing agricultural produce from the people’s parks! Make no mistake about it, it’s a long time in the camps for you!’ Course, by the time the Soviets got here the Germans were finished anyhow, but—”
Планета не имела настоящего солнечного света. Кунг[1] едва тлел. Он был лишь немного ярче, чем земная луна. Так что Сын Кунга получал от своего светила кроваво-красный свет и отсюда, из космоса, был похож на открытую рану. Отсюда даже невозможно было различить, какая сторона планеты дневная, а какая ночная. Можно было только угадывать переход от тёмного к очень тёмному. Кривитин заверял их, что как только они будут на поверхности, глаза их быстро приспособятся, и они будут видеть нормально. Однако отсюда это выглядело весьма сомнительным. — Четыре
It didn’t have was decent sunlight. Kung glowered, not much brighter than Earth’s moon during a total lunar eclipse. The only light that fell on Son of Kung was bloody red, and what it looked like from orbit was an open wound.
It would have helped some if it had had a real terminator, but Kung’s light was so dim that there was no clear division between “daylight” and “night” sides — only a blurry transition from dark to darkest. Krivitin had assured them that once they landed and their eyes dark-adjusted, they would be able to see reasonably well. But from space that seemed doubtful.
… он <…> думал о планете. Как же назвать её? Кунгсон, Дитя Кунга, Сын Кунга. Клонг — Сын Кунга[2] — так окрестил планету кто-то из американцев. Но это неудачное название. — Четыре
… he <…> wondering what to call it. Kungson, Child of Kung, Son of Kung — “Klong, Son of Kung” was what one of the Americans had christened it — by any name, it was worrisome.
Ткните своим пальцем в бесконечность. И вы притронетесь к планете Шарн-игона, вы откроете его для себя. Что вы увидите?
Некто попытается описать его, сказав, что он консерватор, высоконравственный и необыкновенно честный. Другой отвергнет все ваши заявления и скажет, что Шарн-игон буквально кричит от неизлечимой душевной боли.
<…> оно похоже на раздавленного краба. — Пять
You poke your finger into the infinitesimal. You touch Sharn-igon’s planet, and you uncover him. You look him over.
What do you see?
One might try to describe him to you by saying that Sharn-igon was politically conservative, deeply moral, and fundamentally honest. One might try to elicit your sympathy by saying that he (like who that you know?) was screaming inside with unhealed pain.
<…> it looked like half of a partly squashed crab.
Его могучий панцирь был усыпан чем-то, похожим на хитиновые крылышки. Некоторые из них были несколько сантиметров высотой, другие меньше. И между ними бегали мелкие насекомые, похожие на вшей. Но это были не вши. И даже не паразиты, если конечно забыть о том, что каждый детеныш по сути паразит для своей матери. А это и были малыши, детеныши. Шарн-игон был в баре не единственным кринпитом, вступившим в пору воспроизводства рода. Из сотни кринпитов в баре у каждых восьми из десяти по панцирю бегали детеныши. Иногда кто-либо из этих суетящихся малышей падал вниз или перебирался на панцирь другого кринпита, когда они соприкасались, и тогда начиналась возня по возвращению малыша к родителю. Ведь если он не попадал обратно, он погибал.
Панцирь Шарн-игона по окружности крепился к телу с помощью подвижных хитиновых пластин, которые находились в постоянном движении — то сжимались, то расширялись, как меха аккордеона. — Пять
His crescent carapace is sprinkled with what look like chitinous sails. Some are a few centimeters high, some much smaller; and around them race, clicking and scraping, what look like lice. Actually, they aren’t. They are not even parasites, except in the sense that a fetus is a parasite on its mother; they are the young. Sharn-igon is not the only Krinpit in the bar carrying young. Of the hundred individuals in the bar, eight or ten are in the brood-male phase. Sometimes one of the scurrying little creatures drops off or inadvertently gets carried off on the shell of another Krinpit as they rub together. They are instantly aware of what has happened and go wild in the attempt to get back. If they fail, they die.
Each end of Sharn-igon’s shell is pleated chitin jointed with cartilage. That part is always in motion, expanding with accordion folds, tilting, spreading like a fan.
Но хотя тут было темно, жизнь кипела. Здесь было очень шумно.
Каждый кринпит постоянно произносил своё имя — разумеется, имя не в том смысле, который мы имеем в виду, когда говорим, что имя жены Рузвельта — Элеонора. Здесь имя было тем звуком, который был присущ каждому индивидууму из этого общества. Это был звук, который вёл их, постоянно прощупывая пространство вокруг кринпита. Этот звук возвращался к кринпиту, пославшему его, и приносил информацию его чувствительному мозгу. Эти звуковые импульсы, которые кринпиты посылали вперёд, и были их имена. Все звуки отличались между собою, характеризуя каждого отдельного индивидуума. Слуховой аппарат кринпита располагался на нижней поверхности живота и представлял собою туго натянутую барабанную перепонку. Перепонка крепилась к животу связками и с её помощью можно было производить различные звуки во время ходьбы. Они не могли ходить в тишине. Причём это не были случайные звуки. Все они чётко различались и контролировались. Это был язык, очень сложный для понимания. Самыми простейшими звуками языка были имена кринпитов. Эти звуки определялись чисто физическими параметрами тела кринпита. Но кринпиты могли производить и другие звуки в частотном диапазоне их слуха. И в этом их «голоса» были подобны человеческим.
И куда бы ни шёл Шарн-игон, он испускал этот звук: Шарн резкий усечённый звук с лёгким шипением, Игон — дробное стакатто, спускающееся на тон ниже. <…>
Все кринпиты испускали присущие им звуки в то время, когда не испускали других, когда не общались с соплеменниками. Но звуки исходили не только кринпитов. Все вокруг них излучало звуки. Каждое строение был снабжено приводимой в движение ветром шумовой машиной. Это были трещётки, трубы, колокольчики, струны — все они был предназначены, чтобы испускать определённые шумовые сигналы, благодаря которым кринпиты могли бы ориентироваться в пространстве. — Пять
But if the scene was dark, it was also noisy.
Every one of the Krinpit was constantly booming its name — well, not its “name” in the sense that the name of Franklin Roosevelt’s wife was Eleanor. The name was not an arbitrary convention. It was the sound each Krinpit made. It was sound that guided them, that palped the world around them and returned information to their quite agile and competent brains. The sonar pulses they sent forth to read the echoes were their “names.” Each was different, and everyone always being produced while its owner lived. Their main auditory apparatus was the drum-tight undersurface of the belly. It possessed a vent like a dolphin’s that could produce a remarkable range of vowel sounds. The “knees” of the double-boned legs could punctuate them with tympanous “consonants.” They walked in music wherever they went. They could not move silently. The exact sounds they produced were controllable; in fact, they had an elaborate and sophisticated language. The sounds which became their recognition signals were probably the easiest for them, but they could produce almost any other sound in the frequency range of their hearing. In this their voices were quite like humans’.
So wherever Sharn-igon went he was surrounded by that sound: Sharn, a rising protracted noise like a musical saw, overlaid with white hiss; igon, a staccato double drumbeat dropping down to the tonic again. <…>
All the Krinpit were constantly making their basic name-sounds when they were not making others. It was not just the Krinpit. Their environment sang to them. Each of the enclosures was marked by wind-powered sound-making machines. Nearly all of them had ratchets or droning pipes or bull-roarers or circle-bowed strings clamoring out their own particular recognition signal.
— Обычная возня в кулуарах ООН. Я перевернул твоё ведро с помоями, ты забросил мне на крышу дохлую кошку. — Семь
“Just the usual UN Mischief Night, I’d say. You turn over my garbage can, I throw a dead cat on your roof.”
— Ядовитые Привидения убили мою жену и не съели её.
Послышались возгласы неодобрения.
— Они схватили меня и посадили в клетку. Они забрали моих детёнышей и утащили их куда-то, но я уверен, что они их не съели.
Снова оглушительные звуки — смесь сочувствия и гнева. <…>
— Ядовитые Привидения лгут, — сказал Шарн-игон. — Послушайте! Они уверяют, что прилетели с другого мира, подобного звёздам на небе. Вы знаете, что такое звезды?
— Говорят, что они светят с небес.
— С небес исходит тепло. Я не слышал ничего об этих звёздах. Как бы громко я не кричал, я не слышу эха от них. — Десять
“Poison Ghosts killed my he-wife and did not eat him.”
A flickering sound of disgust.
“They captured me and held me in a place without doors. They removed my backlings and took them away. I do not think they were eaten, but I have not heard them since.”
Brighter sounds — disgust mixed with sympathy and anger. <…>
Sharn-igon said, “The Poison Ghosts do not speak truth. Listen! They say they come from another world, like stars in sky. What are these stars?”
“They say they are like heat from sky,” muttered the other.
“Have felt heat from sky. Have felt no heat from these other stars. I hear nothing from them. No matter how loud I shout, hear no echo from any of them.”
— Если ты живёшь в Беверли-Хиллс, то откуда тебе знать, есть ли змеи в Калифорнии. Но когда ты будешь бродить вокруг Голливуда, то они быстро отгрызут тебе задницу. — Четырнадцать
“If you were in Beverly Hills you wouldn’t know there were any rattlesnakes in California, either, but if you wandered around Hollywood Hills they’d bite your ass off.”
— Думаю, что основные принципы я постигла. Полковник не должен что-либо делать. Главное следить, чтобы остальные были заняты. — Четырнадцать
“I think I have a pretty good grasp of the basic principles. A colonel doesn’t have to do much; she just has to see that everybody else gets everything done.”
Если бы она имела возможность, то привезла бы с Земли по бочке спермы и яйцеклеток. Ибо только с таким генофондом можно рассчитывать на стабильное и здоровое потомство в ближайших поколениях. — Четырнадцать
If she could, she’d get a whole stock of frozen sperm and ova from Earth, because the bigger the gene pool you started with, the better the chances you’d have a healthy, stable population in another two or three generations.
Мэгги последовала за сержантом из палатки и увидела шариста, который был привязан и пел мягкую и скорбную песню. <…>
— Что он говорит? — спросила она.
Сержант сделал строгое лицо и ответил:
— Не знаю, мэм. Хотите поближе посмотреть? Потяните за верёвку.
Мэгги задумчиво посмотрела на него, но сержант был прав — это было интересно. Она потянула за верёвку:
— Чёрт! Это существо очень сильное. Эй, Свеггерт, что ты делаешь?
Сержант наклонился и вытащил что-то из-под брезента.
— Просто факел, мэм.
— И что ты будешь делать с ним?
Он лукаво улыбнулся.
— Я никогда не видел, но ребята говорят, что это любопытное зрелище. Надо просто поджечь мешок с газом.
Мэгги взглянула на печальное сморщенное лицо шариста.
— Сержант, — сказала она угрюмо, — подожги этот чёртов факел.
— Это приказ, мэм?
— Подожги! — крикнула она. — Или…
И он поджег… — Четырнадцать
She followed him behind the cook-tent, and there was one of the balloonists, clinging to a rope and singing softly and mournfully to itself. <…>
“What’s it saying?” she demanded.
The sergeant said with a straight face, “I really don’t know, ma’am. You want to hold him a minute? Just pull down on the rope.”
Margie looked at him thoughtfully for a moment, but he was right — it was interesting. She pulled on the rope. “Damn thing’s strong,” she complained. “Hey, Sweggert! What are you doing?”
He had leaned down and pulled something out from under a tarpaulin. “Just a strobe light, ma’am.”
“And what are you going to do with it?”
“Well,” he said cunningly, “I haven’t never seen it, but the guys say if you give one of these things a flash it’s real interesting.”
She looked from him to the sad, wrinkled face of the balloonist, and back. “Sergeant,” she said grimly, “it damn well better be or I’ll have your ass on toast. Flash your fucking strobe.”
“Is that an order, ma’am?”
“Flash it!” she snarled. “Or—”
And then he did.
… он, видимо, считал <подземников> полностью принадлежащими ему. Микрофоны, которые он устанавливал в туннелях, не доносили ничего, кроме шорохов, повизгивания, а по большей части их просто воровали. — Пятнадцать
… who seemed to have taken <burrowers> as his personal reason for existence; but none of it had come to much. The microphones he insinuated so gently into the tunnels sometimes picked up a scrap or two of squealing, chittering, half-muffled sounds; but evidently the burrowers detected them at once and avoided them — when they didn’t steal them.
Шарн-игон не просто устал, он был болен. Он был готов к тому, чтобы вылезти из панциря и сменить его. Но сейчас не время, ведь рядом не было Чи-прюитт (ее панцирь давно засох), и некому было охранять его во время смены Панциря, когда он был совершенно беззащитен. <…>
Как всё изменилось теперь!
И в этом виноваты Ядовитые Привидения. С тех пор, как появились они и как погибла Чи-прюитт, милая, потерянная Чи-прюитт, — зря она ела этих пришельцев, — мир Шарн-игона развалился на части.
Sharn-igon was not only weary; he felt sick. He felt irritable, tense, bloated — ready, he would have said to his he-wife (but Cheee-pruitt was months dead, his carapace dry), to stridulate and jump out of his shell. But it was not the right time for that. He was not due for many months yet, so it couldn’t be normal pre-molt tension. <…>
But everything was changed now.
It was all the fault of the Poison Ghosts! Ever since the first of them had arrived and Cheee-pruitt — dear, lost Cheee-pruitt — had had the unwisdom to try to eat it, Sharn-igon’s world had fallen apart.
Фредерик Пол. Сын Кунга // Рифы космоса. — Кишинёв: ЭЯ, 1992. — С. 379-575. — (Зарубежная фантастика). — перевод с незначительными уточнениями, в основном, по редакции: Фредерик Пол. Монстры вселенной. Книга 11. Гладиаторы по закону. — М.: Полиграфресурсы, Транспорт, 1993. — С. 160-361.
