Дитя звёзд

«Дитя звёзд» (англ. Starchild) — фантастический роман Фредерика Пола и Джека Уильямсона 1965 года с элементами антиутопии, второй в одноимённой трилогии после «Рифов космоса».

Цитаты

	… за орбитой Плутона <…> [находились] снежно-ледяные протопланеты из твёрдого метана и аммиака. На слишком дальнем расстоянии от Солнца его гравитационные руки не смогли собрать их в настоящие планеты. — 1
	… beyond Pluto <…> the snowball protoplanets of solid methane and ammonia that the distant gravitational arms of the Sun had never gathered into actual worlds.

	Огромная, как океанский лайнер, хрупкая, как воздушный змей-дракон, станция Поларис представляла собой большое колесо из пластика. Вращение создавало центробежную силу, достаточную, чтобы суп в обеде не вылетел из тарелки, а тарелка держалась на столе. — 2
	Huge as an ocean liner, flimsy as a dragon kite, Polaris Station was a big plastic wheel. Its spin was just fast enough to keep the crew's soup in the plate and the plate on the table.

… маленькой протопланеты, состоявшей из замёрзших газов. <…> Планетоид был в восемь или десять миль толщиной, формой напоминая более контейнер для золы, чем шар. Для дальних протопланет из метана и водорода он был необычно плотным — подойдя поближе к Солнцу, он бы превратился в крупную комету. Его зеленоватая кора из твёрдых газов казалась на экране медленно крутящейся метелью. Потревоженный толчком выброшенного мусора, весь планетоид вибрировал, покрывавший его газовый снег медленно вздымался и опадал волнами. — 2

… the little protoplanet of frozen gases <…>. The thing was eight or ten miles thick, shaped more like a broken cinder block than a sphere. It was unusually dense, as the distant, orbiting blobs of frozen methane and hydrogen went; if it ever drifted in near the sun, it would make a major comet. In the screen its greenish crust of solid gases looked like a blizzard in slow motion. Disturbed by the impact of the waste they had dumped, the whole snowball was quivering and shaking, its light gas-snow rising in sheets and falling again.

	Фузориты-симбиоты создавали и удерживали атмосферу вокруг осколка. Но она напоминала мыльный пузырь — если Ганн неосторожно подпрыгнет слишком высоко, он может очутиться в вакууме космического пространства… — 2
	The fusorian symbiotes held an atmosphere, somehow; but it was like a soap bubble, and if Gann was so incautious as to step too high and soar through it, he would find himself in the hard vacuum of the space between the stars…

Пиропод представляет собой живую ракету, и он смертельно опасен. Химические процессы в его теле коренным образом отличаются от тех, что происходят в кислородных организмах. Эволюция пиропода имела своим источником ту же неуглеродную жизнь, что и развитие фузоритов. С помощью своих плазменных двигателей, питаемых энергией фузоритов-симбиотов, пиропод может обогнать крейсер Плана, а по свирепости в погоне за добычей ему нет равных среди хищников на Земле. Добычей же для пиропода служит всё, что движется. Их двигателям требуется огромное количество реактивной массы. Их аппетит никогда не насыщается. Стервятники космоса, они нападают на всё, что угодно. — 5

A pyropod is a living rocket, flame-footed and deadly. Their chemistry is not that of Earthly air-breathers; their primeval genesis came from the same noncarbon evolutionary strain that shaped the fusorians. On their plasma jets, nuclear in temperature, fired by fusorian symbiotes, they can outrun a Plan cruiser and outfight any Terrestrial beast in search of prey. And to the pyropods, anything that moves is prey. Their jets take enormous quantities of reaction mass. Their appetites are insatiable. Scavengers of space, they will attack anything.

	Он думал о том, как отблагодарит его Машина после возвращения, когда он сбежит на одном из пространственников Карлы — она как раз учила его обращаться с животными — и принесёт сведения о мире Свободного Неба, отличный урожай из нескольких тысяч прекрасных кандидатов в орган-банки! — 5
	He was thinking of the gratitude of the Machine when he returned, riding one of Quarla Snow's spacelings—as she was even now teaching him to do—bringing word of the community of Freehaven and its precious crop of several thousand splendid candidates for tissue salvage at the Body Bank!

Соломенного цвета эритроциты и бледные эозинофилы плавали среди колоний полезных микроорганизмов, живущих в крови каждого человека. <…> Доминировали над пространством изображения неизвестные шарикообразные организмы, тёмные и на первый взгляд ничем не примечательные. Но прямо на глазах они испускали яркий золотистый свет. Подобно планктону в теплых морях Земли, они вспыхивали, потом угасали, потом снова вспыхивали и так далее. Как будто крохотные лампочки подавали сигналы бедствия из недр организма. Их было много, сотни, может быть, тысячи, и все пространство зрения микроскопа сияло золотым светом. — 5

Straw-colored erythrocytes and pale eosinophiles floated among colonies of benign microorganisms that live in every human's blood. <…> For dominating the field were masses of globular bodies, dark and uninteresting-looking at first, but bursting under his eyes into spurts of golden light. Like the luminous plankton of Earth's warm seas, they flared brilliantly, then subsided, then flared again. It was like tiny warning lights signaling disaster in the sample of the sick man's blood-hundreds of them, perhaps thousands—so many that the field of the microscope was brilliantly illuminated with a flickering golden glow.

Кажется, ему даже удалось мельком заметить яркий металлический диск, имплантированный в кожу на лбу сестры Дельты Четыре. На диске чернел узор отверстий, в которые входили электроды связного разъема. Он знал, что сообщность считается высшим переживанием. Связь-пластина была только внешним её символом. Самые тонкие изменения были произведены нейрохирургами Машины в самом мозгу. Через электроды Машина награждала своих верных слуг электронным удовольствием. Сигналы шли прямо в центр наслаждения. Ощущение было бесподобным — потому что следы реальности не портили его чистоты. Оно не вызывало усталости, оно было бесплотным. Это была квинтэссенция удовольствия. Полностью лишённая визуальных, осязательных посредников, это была та великая радость, к которой всю жизнь стремятся люди, находя её в виде несовершенного побочного эффекта еды, питья, холодного воздуха на горной вершине рано утром, общения с представителями противоположного пола. Это было первое, второе и третье одновременно, дистиллированное, усиленное, поданное непосредственно через яркий металлический диск. — 7

He thought he had caught a glimpse of it in the forehead of Sister Delta Four, the bright metal disk grafted into the skin, starred with its black pattern of holes that accepted the prongs of the communion plug. He knew that communion was supposed to be the perfect experience. The communion plate was only its exterior symbol. It was in the brain itself that the delicate stereotaxia of the Machine's neurosurgeons had done their finest work. Through electrodes wired to the plate in the forehead, the Machine requited its deserving servants with tuned electronic stimuli. Its messages flowed directly into the pleasure centers of the brain. The perfect experience—for it had no taint of reality to corrupt it, no bill presented in the form of exhaustion or physical damage—no substance! It was the quintessence of pleasure. Stripped of tactile, visual, olfactory—of all sensual complications—it was the great good thing that men had always sought, and found imperfectly as a side effect of eating, or drinking, or inhaling the crisp air of a mountain morning, or sex. It was all of them, distilled and served up in a tidy package, received through a bright metal plate.

… она <…> склонила голову в капюшоне, снова коснулась длинной нитки блестящих чёрных бусин. Всякий раз, когда раздавался звук электронного колокольчика, её голос повторял ноту, упражняясь в сложной гамме тоновых фонов, составляющих искусственный язык механо. Механо был труднопреодолимым мостом между Машиной и сознанием человека. Раньше компьютеры преодолевали этот мост с помощью перевода, трансформирую язык людей в Фортран или любой другой машинный язык, Фортран — в двоичные числа, двоичные числа — в указания и сведения для операций. Изобретённый же Машиной язык сам по себе был уже своего рода набором двоичных чисел, определявших процесс в структуре Машины: открытие и закрытие контура, разрядка или зарядка ёмкости, то или иное состояние ферромагнитного слоя ленты. Люди не могут научиться говорить на языке двоичных чисел, в то же время Машина, управляющая Планом Человека, не могла тратить время на перевод. Вместо этого она создала язык, который человек всё же мог выучить — с большим трудом, при условии сосредоточения, которое достигалось удалением от всех остальных аспектов жизни, но всё же выучить и говорить достаточно хорошо. Механо был мостом, но преодолеть его было нелегко. Машина, для которой счёт времени шёл на миллиардные доли секунды, не могла снижать темп до скорости медлительной речи человека. Высчитав, что пропускная способность человеческого уха и звукопроизносящего аппарата составляет около 50000 двоичных единиц в секунду, она разработала язык, позволявший приблизиться к теоретическому максимуму. Обыкновенная человеческая речь передавала всего пятьдесят битов в секунду, язык механо был в тысячу раз эффективней. И, как было известно Ганну, его было в тысячу раз труднее изучить. С горечью понял он, что именно голос, который когда-то обратил его внимание на Джули, музыкальный тихий голос стал виновником потери. Машина постоянно вела поиск людей, которые были способны изучить механо, и если находила, то они становились её служителями навсегда. Только одарённые особым талантом люди могли изучить механо в совершенстве, хотя практически любой человек, затратив соответствующее время и усилия, мог изучить основы, чтобы кое-как говорить и понимать. Настоящий же связник должен был обладать не только широким вокальным диапазоном, но и абсолютным музыкальным слухом. Ему помогали тональные чётки. Перед разговором с Машиной служитель мог использовать их в качестве эталона настройки, камертона. Но даже тональные бусины были не в силах превратить обыкновенного человека в служителя, бегло говорящего на механо. Глядя, как повторяет Дельта Четыре вызваниваемые бусинами ноты, Ганн представил, сколько недель утомительных тренировок лежит у неё позади. Он знал, что обучение требует полной концентрации, полной самоотдачи. И окончательной его наградой была блестящая металлическая пластина на лбу. Дельта Четыре пропела серию серебристых нот, похожих на чириканье птицы. Связь-куб ответил электронной серией похожих звуков. — 9

… her <…> hooded head intently bent, she once again touched the long string of beads. As each electronic chime rang out her throat echoed the tone, practicing the difficult scale of tone phonemes that made up the artificial language called Mechanese. Mechanese was the difficult bridge between the Machine and the human mind. Earlier computers had crossed that bridge by building their own structure of translation, transforming English into Fortran or another artificial tongue, Fortran into binary numbers, the binary statement into instructions and data for processing. The Machine's language was itself a sort of pattern of binary digits that represented its own electronic processes—circuits open or closed, storage points charged or discharged, ferrite cores in one magnetic state or another. Human beings could not be trained to speak that binary language, nor could the Machine of the Plan of Man be troubled with the dull task of translation. Instead, it had created a language that men could learn— with difficulty, with a consecration of purpose that required them to give up the coarser human aspects of their lives, but all the same with accuracy and assurance. Mechanese was a bridge, but a difficult one. The Machine, counting time in nanoseconds, could not wait for laggard human speech. Accurate in every either-or response, it had no need of redundancy. It had computed the theoretical capacity of the human ear and the human voice at some 50,000 binary units of information per second, and it had devised a tongue to approach that theoretical maximum. Normal human speech conveyed only about fifty such bits of information in a second; Mechanese was a thousand times more efficient. And, Gann knew, it was about a thousand times as difficult to learn. Bitterly he realized that it was the very thing in Julie Martinet that first drew his attention to her—her soft, true voice—that had lost her for him forever. The Machine sought endlessly for humans who could be trained to Mechanese—sought them and, when it found them, did not let them go. Only such special individuals could be trained to speak Mechanese well, though it was possible for almost anyone who invested the time and effort to learn a sort of pidgin, or to understand it. A true acolyte needed not only a wide vocal range but a true sense of absolute pitch. The tonal beads would help. An acolyte could, as Delta Four was doing now, use them as a sort of pitch pipe before talking to the Machine. But not even they would convert an ordinary human into one fluent in Mechanese. Watching her tolling the tonal beads, Gann pictured the long, arduous weeks of training. He knew it required total concentration, absolute devotion. And its ultimate reward was the bright metal plate in her forehead. Her quick voice trilled a chain of silver bird notes. The linkbox sang an electronic answer.

	Пиропод <…> несколько напоминал видом скорпиона, по величине он не уступал громадному буйволу. Глаза его были огромными зеркалами со стебельками-рецепторами посредине — это были природные радиотелескопы, сияющие красный светом. — 9
	A pyropod <…> was shaped a little like a scorpion, larger than a charging buffalo. Its eyes were great mirrors with stalked receptors at the center—natural radio telescopes, glowing red.

	Он с любовью смотрел на золотоволосых, длинноногих общительниц, нежно ворковавших слова предупреждения: «Работайте для Плана! Живите для Плана! Ведь вы не хотите попасть на „Небеса“ и послужить запасными частями для орган-банка!» — 10
	He watched, and loved, the gold-haired, long-legged choruses of Togetherness girls cooing their gentle threats: "Work for the Plan! Live for the Plan! You don't want to go to Heaven and make spare parts for the Plan!"

— Если ты не будешь стараться, то пожалеешь об этом, — сказала она медленно и с печалью. — Я не хочу напоминать тебе о третьем принципе механообучения… но величайшей наградой является избавление от страданий. Она пожала плечами, и её быстрая улыбка ослепила Ганна. — Начнём! Они начали с глагольных тонов. Малейшие вариации тона означали изменение в наклонении, лице, виде. Она пропела сложную ноту. Честно стараясь повторить её, Ганн вскоре всё же получил новое напоминание о третьем принципе. Даже малейшая ошибка означала вспышку боли, а ошибки он делал часто, и далеко не мелкие. Даже когда он реагировал мгновенно и выпевал фонему, казавшуюся ему точно такой же, как эталонная, он часто ошибался и тут же за это наказывался. Потому что на самом деле он был не на ослепительном песке кораллового берега. На самом деле он был заключен внутри громадной металлической груши механоинструктора, эффекторы которого проникли к каждому дюйму обнажённого тела Ганна. Они могли сделать его онемевшим от холода или горящим, как в огне, могли сдавить, как клещами. И часто они так и делали. Малейшая погрешность бросала его с солнечного берега в своего рода механистический ад, где он всем своим существом жаждал получить высочайшую награду — конец страданий. Иногда он оказывался в ловушке на борту разбитой ракеты, падавшей на Солнце. Воздух со свистом покидал продырявленный метеоритом корпус, лёгкие Ганна разрывались в агонии. Жестокий свет бил через рваную дыру, слепя, сжигая глаза. Отсек превратился в раскалённое жерло печи, в которой варилось покалеченное тело Ганна — и одновременно он продолжал слышать голос Джули Мартин. Голос достигал ушей Ганна через динамик лазерного передатчика. Сладким голосом выпевала она комбинации фонем, которые он должен был заучить. Со всхлипом втягивая воздух, он изо всех сил старался отвечать правильно. Законы автоматизированного обучения он теперь изучил на самом себе. Когда он ошибался, жар грозящего поглотить его Солнца становился на какую-то долю ещё более невыносимым. Когда ответ был правильным — в пределах ошибки, установленной Машиной — жар немного уменьшался, в сожжённые лёгкие вливался глоток свежего воздуха. Когда ему удавалось несколько раз подряд ответить правильно, в кошмаре делался интервал. Он снова оказывался в обществе Джули Мартин на снежно-белом песке пляжа. Она обещала ему купание в прохладных волнах моря или вела к столику с высокими запотевшими стаканами с напитками, которые ждали их под сенью пальм. И тут же начинался новый труднейший урок. И всякий раз, прежде чем они достигали прибоя или столика с напитками, он делал новую ошибку. Как и требовали законы автоматического обучения, всякая неправильная реакция тут же подавлялась, хотя наказания варьировались, словно Машина экспериментировала, чтобы выяснить, какой вид страданий наиболее эффективен. — 12

"If you don't, you'll be sorry." Her voice turned slow and faint and sad. "I don't like to remind you of the third principle of mechanized instruction—but the greatest reward is the end of pain." She shrugged, and her quick smile dazzled him. "Let's begin!" They began with the verbal glides, the slight inflections of tone that meant tense and mood and voice and person and aspect. She trilled the difficult syllables. Trying faithfully to imitate them, he was soon reminded of the third law of mechanized learning. Even the tiniest error brought a twinge of pain, and his errors were frequent and great. Even when he responded instantly with a phoneme that seemed to him precisely like the one she had uttered, it was often painfully wrong. For he wasn't really on that dazzling coral beach. He was sealed inside the great metal pear of the trainer, with its flexible effectors caressing every inch of his really naked body. They could numb him with cold, sear him like fire, crush him with pressure. They often did. The slightest error snatched him away from warm beach and Julie Martinet, into a special mechanical hell where he strove with all his being to earn that supreme reward that was the end of pain. Sometimes he was trapped aboard a crippled rocket that was falling into the sun. The air was screaming out of the meteor-riddled hull, so that his lungs labored against an agony of suffocation. Cruel light blazed through one jagged hole, blinding, searing, unendurable. The wrecked compartment was a super-heated oven, in which his broken body roasted—but still he heard the voice of Julie Martinet. It came to him faintly through a laser amplifier. Sweetly it sang the combined phonemes of the syllables he had to learn. Sobbing for his breath, he struggled to make each correct response—and he felt the laws of automated learning at work all around him. When he was wrong, the fire of that devouring sun became instantly more terrible. When his answer was correct, within the narrow limits accepted by the Machine, the searing heat decreased and his struggling lungs found some tiny breath of precious air. Whenever he got enough answers correct, that nightmare was interrupted. He was back on that dazzling beach with Julie Martinet. She promised him that, cooling swim in the surf, or led him toward the tall, cool drinks waiting on a small glass-topped table under the palms, as they began another difficult lesson. Always, before they reached the glasses or the surf, he had made another error. Each wrong response was instantly inhibited, according to the stern laws of automated learning—though the punishments varied, as if the Machine were experimenting to find what kinds of pain were most effective.

Литература

Фредерик Пол. Дитя звёзд / Рифы космоса. — Кишинёв: ЭЯ, 1992. — С. 129-243. — (Зарубежная фантастика). — перевод с незначительными уточнениями

О романе

	… продолжение «Рифов космоса», — пожалуй, более обычное космическое приключение, оживлённое вкраплениями красочных эффектных образов, в которых некоторые из наиболее ярких архетипов традиционного фэнтези предстают в псевдонаучной маскировке.
	… sequel to Reefs of Space is a rather more routine far-space adventure, brightened by spots of colorful effective imagery in which some of the more vivid archetypes of traditional fantasy emerge in pseudo-science masquerade.
	— Джудит Меррил