Дмитрий Владимирович Бавильский

Дмитрий Владимирович Бавильский
Статья в Википедии
Медиафайлы на Викискладе

Дми́трий Влади́мирович Бави́льский (19 января 1969, Челябинск — 17 февраля 2026, Челябинск) — русский писатель, драматург, литературовед, литературный и музыкальный критик, редактор, журналист.

Цитаты

...занесённые палой листвой овраги Сергея Гандлевского и Михаила Айзенберга... ...постепенно, по ходу продвижения на юго-восток, погода меняется, и через демонстративно компромиссного Кибирова мы переходим от радикальности Пригова и Рубинштейна к аналитически-экзистенциальным изысканиям Айзенберга и Гандлевского: льдины цитат тают, зарастают сорной травой традиционалистских оврагов. Тут уже недалеко до достаточно типичной растительности, свойственной лучшим московским стихам, «Московскому времени», поэтам клуба «Поэзия», примкнувшим к ним блуждающим светлякам и светилам. Неоклассика впадает в океан-без-берегов, где стираются все половые и индивидуальные различия. Так поток легковушек на Садовом кольце проглатывается трубами тоннелей для того, чтобы быть выплюнутым в совсем других местах и пейзажах.

— Дмитрий Бавильский (1999)

	Вновь тихо. Даже ветер в тумане какой-то бесшумный. Пробираясь сквозь негустое сфумато, он теряет скорость и звук, обретая запахи подтаявшей, начавшей подтекать свежести. Кажется, что самое важное всегда ускользает, льется сквозь пальцы, обходит стороной. Точно в погоне за солнечным зайчиком, пытаешься накрыть «центр», а он мгновенно перемещается в другое место или просачивается сквозь руку.
	— Дмитрий Бавильский (2016)

	Интересно рассматривать, как и какие приёмы большого художника растаскиваются и «идут в народ». Как тиражируются, постепенно выхолащивая тайный умысел, двусмысленные улыбки андрогинов. Как сфумато из лёгкой неуловимой сущности, соединяющей изображения в нечто нерасторжимо единое, превращается в пелену, наподобие катаракты.
	— Дмитрий Бавильский (2016)

	...ветер в тумане какой-то бесшумный. Пробираясь сквозь негустое сфумато, он теряет скорость и звук, обретая запах и подтаявшей, начавшей подтекать свежести.
	— Дмитрий Бавильский (2016)

Эрудиция и въедливость Золотоносова восхищают. Залежи архивного мусора он перелопачивает с зримым знаточеским энтузиазмом, исследуя «социокультурную ситуацию» 40-х — 60-х годов до последней запятой: деятельность ленинградской писательской организации нужна ему для того, чтобы с этой самой, теперь уже мало заметной кочки, показать и вынести приговор всей так называемой «советской культуре». И даже шире — советскому образу жизни: показывая на примере одной капли из чего состоит весь океан, восстанавливая по когтю всего «льва». Внезапно вымершего динозавра. Пафос Золотоносова понятен: «совок» никуда не делся и постоянно наступает.

— Дмитрий Бавильский (2024)

	Ледяная «Трилогия», тупиковый путь развития <…>. «Днём опричника» Сорокин возвращается на пути самостийного оригинального развития.
	— Дмитрий Бавильский (2006)

	Из ныне живущих Сорокин — фигура равновеликая разве что Солженицыну. В том, что Сорокин сделал именно для литературы. Хотя, вполне возможно, что именно литературный вклад его гораздо больше и серьёзнее Солженицынского.
	— Дмитрий Бавильский (2005)

	Несмотря на весь ледяной антураж, роман пропитан любовью и стремлением согреть читателя, потому что для Сорокина пространство литературы (текста) — это поле любви, русская словесность, кажется, это единственное, что он любит в окружающем его мире.
	— Дмитрий Бавильский (2004)

О Дмитрии Бавильском

Всегда казалось, что писательство — жестокий труд, требующий плахи, отрыва башки и других форм жертвенности. Но у Бавильского есть такой роман «Красная точка», в котором удовольствие нарратора от изложения своих мыслей — оно не то что скрываемо от глаза читателя, а, наоборот, предельно ясно выражено. Конструкты его сюжетных линий не так важны, сколько состояние «впечатления», в которое ты погружаешься даже помимо своей воли. Помню, Дима присылал мне отрывки романа на стадии замыслов и мы висели на трубках часами, обсуждая не столько сам рождаемый на глазах текст, сколько то, что являлось его инспирацией. Бавильский роман не писал и не сочинял, он им проживал какое-то время. Допускаю, что это звучит банально, но случай Бавильского в литературе вообще выходит за рамки собственно литературы.

— Ильдар Галеев (2026)

Бавильский описывает дособытийную, досмысловую подоснову жизни: шершавую, влажную, бугристую. Точнее, тщательно, подробно реконструирует её, вызывает из недоосознанности. Он занят разведыванием, картографированием того самого, почти (или вовсе?) не попадающего в фокус культурного внимания места, — широкой размытой границы, ничейной сумеречной зоны между телом и душой — между сном тела и явью души, — где зарождаются все внутренние, в том числе и интеллектуальные события. Но интеллектуальное тут — при всей внимательной, даже въедливой умственности прозы Бавильского — как ни удивительно, не самое главное. Важнее всего — пластика самого существования…

— Ольга Балла (2014)