Илья Иосифович Варшавский

Илья Иосифович Варшавский
Статья в Википедии

Илья Иосифович Варша́вский ([1] 14 декабря 1908 — 4 июля 1974) — советский инженер и фантаст-новеллист.

Цитаты

В попытке установить непосредственный контакт с мирами, откуда свет к нам мчится тысячелетиями, фантасты уже использовали множество транспортных средств — от хвоста дьявола до сверхсветовых лайнеров <…>. Мне лично кажется, что здесь предпочтение следовало бы отдать хвосту дьявола. По крайней мере, это откровенная демонстрация условности литературного приёма. Однако редакторы не любят мистики. Они хотят, чтобы всё было «по науке». Поэтому наиболее совестливые из авторов свёртывают и прокалывают пространство, путешествуют по петле Мёбиуса, используют волшебные свойства «гиперкосмоса». Но это не наука, а наукообразность, пустой орех в позолоченной скорлупе. Так не правильнее ли поступают те писатели, которые в этом случае вообще избегают технических деталей? Прибыли в иную галактику — и ладно. А на каких кораблях летели, не столь уж важно. Существенно другое: не «как?», а «зачем?». — интервью-ответ на статью А. Азимова «Куда же «лететь» писателю-фантасту?» (The Ultimate Speed Limit, 1972) — обе опубликованы в

— «В страну воображения»

… меня послали <…> на Лысвенский металлургический завод <…> с заданием испытать паровой котёл. <…> При первом же разговоре директор завода сказал, что котлы у него работают и без испытаний, чего нельзя сказать о печах для обжига эмали, которые выдают сплошной брак. Поэтому мне надлежит переключиться на печи. <…> Я довёл до его сведения, что ничего не смыслю ни в печах, ни в обжиге эмали. <…> Я послал паническую телеграмму в институт. Через два дня пришёл ответ за подписью заместителя директора по хозяйственной части. Он гласил: «Вернуться первобытное состояние». Всю ночь я провёл в тщетных попытках расшифровать это таинственное послание. Утром я показал телеграмму директору и сказал, что под первобытным состоянием начальство подразумевает моё пребывание в Москве. Он предложил другую интерпретацию, по которой ему давалось право в случае необходимости держать меня в клетке, как обезьяну. Обращаться в институт за новыми инструкциями я не решился. Только спустя несколько месяцев, возвратившись в Москву, я ознакомился с настоящим текстом телеграммы: «Разрешаю вернуться, если помочь не состоянии».

— из начатой автобиографии

	Мне дали всего одного помощника, и тот, кто знает, что собой представляет мощный паровой котёл и сколько точек замеров нужно для его испытания, поймёт, что к концу дня я сам мало отличался от инертной кучи торфа, сваленной в углу котельной.
	— там же

В помощь начинающему критику: Опыт применения научного метода при оценке фантастических произведений

1969

Есть все основания рассматривать научную фантастику как устойчивую систему, состоящую из писателей, лишённых заметного литературного дарования, и читателей, не обладающих элементарным художественным вкусом. Система изолирована от большой литературы. <…> от фантастических произведений не следует требовать художественных достоинств, так как они полностью компенсируются научными идеями. При этом, будучи гуманитариями, критики должны либо принимать на веру ценность этих идей, либо сосредоточить своё внимание на социальных утопиях, где каждый волен резвиться как ему угодно.

Автор-фантаст может поглощать гонорары и отдавать в печать свои произведения определёнными порциями, перескакивая с одной орбиты на другую. Некоторые орбиты, как, например, издательство «Художественная литература», журнал «Новый мир» и другие, являются запретными.

Делались неоднократные попытки определить положение каждого автора в фантастике и скорость изменения его популярности. Однако, вследствие принципа неопределённости, оба эти компонента нельзя зафиксировать одновременно, не влияя тем самым на один из них. Поскольку основная цель любого литературного произведения — передача информации, то критическая оценка должна базироваться на основных положениях теории информации. Для этого необходимо ввести следующие обозначения. <…> Насыщенность информации — количество чужих сюжетов, использованных в одном авторском листе. Помехоустойчивость — проходимость при редактировании, величина обратная содержательности.

Вся правда о Колумбе

интервью 1970 или 1971 года.

… я терпеть не могу фантастику, по поводу чего неоднократно спорил со своим сыном, инженером-кибернетиком, которого можно причислить к ярым приверженцам этого жанра. Однажды, когда я ему сказал, что фантастика — чушь, он мне заявил: «Да? А ты попробуй сам напиши такую чушь!» Мы заключили пари на бутылку коньяку, и… спустя два часа бутылку я выиграл. Домашние признали мою стряпню «рассказом». Это было в шестьдесят втором году. Отвращение к фантастике не прошло. Но возможность приобретения коньяка за счёт средств сына меня заинтересовала, и я стал писать пародии. А пародии на фантастику привели меня в одно прекрасное утро к самой фантастике. Я проснулся и написал рассказ, в котором ничто не пародировалось. <…> Словом, я как-то постепенно увяз. Вышла уже четвёртая книжка. После каждой я давал себе слово больше не писать. Но писал. А теперь хочу покончить с этим по-настоящему. Мне кажется, что интерес к фантастике за последнее время несколько иссяк. Написано очень много, и очень много скверного.

… представители точных знаний больше всего любят как раз такие «парадоксальные» ситуации [фантастики], которые заведомо противоречат науке. Потому что в парадоксах спрессованы горизонты будущего метода мышления.

корр.: С тех пор как вы стали фантастом, изменилась ли в чём-то ваша жизнь? — Безусловно. Я будто переехал в другой город — настолько изменился круг моих знакомых. Писал я свои рассказы шутя, а восприняты они были всерьёз. Меня приняли в Союз писателей. Это меня смутило. А потом как бы подстегнуло и обязало — если к этому виду деятельности люди относятся столь серьёзно, неудобно было не оправдать ожиданий… Поначалу я писал по семь-восемь рассказов в неделю, а теперь мне и для одного нужен месяц.

Перед самой [теле]передачей к нам подошла какая-то озабоченная девица и сказала: «Вы знаете, руководство просило только об одном: ни в коем случае не поднимать вопроса о том, может ли машина мыслить или нет…» — «Почему?» — спросили философы. И она сказала: «Потому что у философов по этому вопросу нет ещё единой точки зрения…» — «Вот и хорошо!» — воскликнул я. «Нет, это плохо! — грустно сказала девица. — Дискуссию можно устраивать только по уже решённым вопросам». Мне кажется, некоторые товарищи утратили ощущение, что слово «дискуссия» и «дидактика» происходят не от одного корня…

Я перешёл на обыкновенную [ручку]. С чернилами. Мне кажется, что рассказы, написанные шариковой ручкой, получаются значительно хуже. Некоторым сборникам научной фантастики я бы давал подзаголовок: «Рассказы, написанные шариковой ручкой…»

Целесообразнее говорить не о бессмертии, а о долголетии. Иначе мы станем заводом по производству и консервации живых памятников. Тогда не проще ли делать обычные памятники — из бронзы?

Назидание для писателей-фантастов всех времён и народов, от начинающих до маститых включительно

1973

Трудно перечислить всё богатство тем современной фантастики. Тут и разумные растения, и разговаривающие животные, и многое другое, что хорошо известно психиатрам, изучающим тяжёлые формы заболевания паранойей. Количество поклонников научно-фантастической литературы неуклонно растёт. Наряду с футбольными болельщиками они представляют собой интеллектуальный цвет населения нашей планеты.

Представителям переходных цивилизаций, могущих ещё стать на правильный путь, имена даются методом гильотирования. Например, в словаре отыскиваются два самых обычных слова, скажем «стул» и «гравий». Отсекая первые буквы, можно назвать героя Тул Равий. Просто и элегантно!

Космос — основное пастбище фантастов. Однако использовать его можно только в гуманных целях. Дабы при этом не был потерян элемент занимательности, на отлично вооружённых землян возлагаются высокие функции носителей человеческой морали, утверждаемой при помощи лучевого оружия, аннигиляционных бомб и разрушения пространства. По отношению к особо зловредным существам, жующим звёздную плазму, как студень, допускаются и более крутые меры убеждения. Фантаст вправе рисовать самые мрачные картины, лишь бы герой сокрушённо покачивал головой и произносил длинные тирады о том, что на его родной Земле подобные безобразия уже невозможны.

Фантасты обычно избегают забираться в прошлое, так как это требует знания истории, хотя бы в объёме средней школы. Поэтому помыслы писателя чаще заняты будущим. <…> Огромное значение придается облагораживающему влиянию искусства, в частности музыке. Правда, проведённое нами обследование знакомых пока не выявило существенных различий в моральном облике обладателей абонементов филармонии и ненавистников симфонических концертов.

Научно-фантастическая литература отличается от научно-популярной узаконенным правом опровергать основные законы естествознания. <…> То обстоятельство, что предпосылкой к этому служит полный крах всей современной науки, никого не смущает, поскольку мы имеем дело с научной фантастикой, детищем научного прогресса. — парафраз из «В помощь начинающему критику»

Читатель любит всё необычное. Чем больше чудищ встречается в тексте, тем лучше. В настоящее время уже использованы все мифологические персонажи <…>. Изготовление чудовищ для фантастических произведений может быть осуществлено методом массового производства. Существуют два способа: Гибридизация. <…> Чем неожиданнее совмещение свойств в таком гибриде, тем выше эмоциональное воздействие на читателя. Изменение масштабов. <…> Клоп величиною с лошадь или динозавр, умещающийся в спичечной коробке, открывают неисчерпаемые возможности для создания динамичного, захватывающего сюжета.

Рассказы

Ремизов с трудом протиснул тело в узкий входной люк аннигиляционной станции и подал руку Чио-Сан. — Я звёздный ревизор… — <…> хиляют по космосу с чувихами, а у меня мальчики третью неделю не кормлены! А чего их носит в космос? <…> Здесь, не к ночи будь сказано, космический филиал Аннигиляционного института Академии Наук, а я — Бенцион Крик, его начальник. Ну, Жора, делать нечего, будем знакомиться, зови всю гопу. Лупоглазый засунул два пальца в рот и издал свист, от которого у Чио-Сан подкосились ноги. Первым в отсеке появился седобородый старец с недожёванной подмёткой во рту. Ремизов без труда узнал в нём крупнейшего радиофизика Евсея Фёдоровича Акулкина. — Что, Беня, подвезли рубон? — спросил тот, не вынимая подмётки изо рта. — Я голодный, как амёба. — Рубон в Одессе, у тёти Песи, — бодро ответил Крик, — доедывай колёса, нам опять вместо консервов прислали чудика для проверки. Отсек быстро заполнился народом. Какой-то тип в светозащитных очках подошёл к Ремизову и нежно обнял его за талию. — Гопа, живём! — закричал он, показывая аннигилистам кожаный пояс, снятый с ревизора. — Грандиозный улов. Поздравляю с ухой! — Мальчики, ша! — рявкнул Крик. — <…> к нам прибыл ревизор. Он-таки да, хочет познакомиться с работой станции. Покажем ему, Евсюша, настоящую аннигиляцию? Слизнём Млечный путь! — <…> как кобелю сожрать муху! Смотри, стукач, как мы его сейчас хряпнем! <…> — Смотри на экран глазами! — кричал Беня. — Сейчас от пройденного Млечного пути останется одна красивая легенда! Давай, Евсейчик! — пародия на 8-ю главу «Стажёров» братьев Стругацких; см. также письмо Аркадия Стругацкого брату 30 марта 1963

— «Аннигилисты», 1962 или начало 1963 [1989]

	— То, что вы называете философией, сегодня для естествознания не больше, чем безграмотная, тупая, самодовольная нянька при вундеркинде, больше всего заботящаяся, чтобы её питомец, упаси боже, не посадил чернильное пятно на чистый костюмчик.
	— «Большой Мозг», 1966

	Молодость всегда открывает для себя мир заново. Ведь даже Фауст — всего лишь второстепенный персонаж рядом с мудрым Мефистофелем, носителем разочарования, этой высшей формы человеческого опыта.
	— «Повесть без героя», 1969

Казнь Буонапарте и всё, что с ней связано, безусловно принадлежит к числу наиболее интересных событий шестьдесят второго века нашей эры, часто называемого историками «Золотым». <…> Две проблемы волновали социологов того времени: неуклонно падающая рождаемость и отсутствие социальных противоречий, стимулирующих дальнейшее общественное развитие. <…> Буонапарте предавался беспробудному пьянству. <…> Атавистические наклонности великого учёного вызывали в мире постоянное напряжение. <…> воспитательницы грозили юным отпрыскам человеческого рода, что если немедленно не будет съедена вся каша, то их постигнет участь Буонапарте. Неудивительно, что перед лицом столь грозной перспективы хрупкие цветы бесконфликтного общества кривили рты и топали ногами, потому что с тех пор, как человечество приняло на вооружение каменный топор, ни один из его представителей никогда не хотел быть объектом чрезмерно пристального внимания своих сограждан. <…> в ночь аутодафе официально были зарегистрированы два случая изнасилования. Человечество ещё раз продемонстрировало свою способность в поворотные моменты истории вызвать к жизни таящиеся в нём возможности. Что же касается всевозможных толков о том, что эти акты пробудившейся мужественности якобы были инсценированы социологами, то вся последующая история человечества решительно их опровергает.

— «Казнь Буонапарте», [1989]

— Я никогда не слышал о музыке запахов. — Если вам интересно, я могу вас с ней познакомить, — сказал он, передвинув какой-то рычажок на своей шкатулке. Мне показалось, что я уткнулся носом в кучу гниющих отбросов. Головокружение, боль в висках и позывы к рвоте были, по-видимому, естественной реакцией моего организма на эту дикую какофонию запахов. Гость заметил моё состояние. Запахи исчезли так же внезапно, как и появились. — Вы ещё недостаточно подготовлены к тому, чтобы нюхать серьёзную музыку.

— «Старший брат», [1989]

Тревожных симптомов нет

Сборник 1972 года, пятый и последний авторский, которому дал название рассказ 1963 года. Включил 24 рассказа и повесть, но впервые — лишь 5 1971 года.

	Семейные ссоры подобны спонтанно протекающей химической реакции. Они длятся, пока концентрация реагентов в виде давних затаенных обид не уменьшится до естественной остановки реакций. Чем выше их начальное содержание, тем больше конечного продукта — упрёков, сожалений о загубленной жизни и внезапно открывшихся горьких истин.
	— «Проделки Амура»

	Птиц он совсем забросил. Попугаи сдохли, а канареек пришлось срочно продать на рынке, так как они заразились от своих тропических собратьев чёрной меланхолией и петь больше не хотели.
	— там же

	Протест — одна из самых хилых форм борьбы. Ниже его в табели о рангах стоит только кукиш в кармане.
	— там же

	— Моя фамилия Стрелкина, Зоя Никитична Стрелкина. <…> — Итак, мадам Стель… — О, просто Зоя Никитична. — Зоя Ники… — Произнести это странное имя было не под силу ни одному французу.
	— «Фантастика вторгается в детектив, или Последнее дело комиссара Дебрэ»

У меня противный скрипучий голос. Если его записать на магнитофоне, то больше всего он напоминает кваканье лягушки. Когда я пытаюсь придать ему хоть какую-то выразительность, меняется только тональность. Я могу охватить весь диапазон — от звуков, какие издаёт стекло, когда его царапают железом, до выхлопа дизельного автобуса, но выразительности от этого не прибавляется. Собственная внешность приводит меня в уныние. Когда-то, в молодости, привлекательные и отталкивающие черты моего лица были тщательно сбалансированы природой, как характеры в реалистическом романе. Потом время начало вносить коррективы. Сейчас от тургеневской объективности не осталось и следа. Я бы сказал, что здесь больше чувствуется Кафка. Вероятно, поэтому я часто веду телевизионные передачи. Я понимаю редакторов, которые поручают мне это дело. Зрителям приелись отлично поставленные голоса упитанных красавцев дикторов. Им хочется разнообразия. <…> В редакции никто ничему не удивляется. Если бы завтра мне вздумалось притащить туда бегемота, никакой сенсации это не вызвало бы. Разве что кто-нибудь из девушек на бегу сунул бы ему в пасть недожёванный бутерброд.

— «Час в эфире (автобиографический этюд)»

Статьи о произведениях

• См. в отдельной категории

О Варшавском

	Большинство его рассказов подобны туго сжатой пружине, которая, стремительно распрямляясь, ошеломляет читателя последней строкой или даже заключающим словом. <…> рассказ, пожалуй, наиболее трудный жанр художественной литературы. Поэтому хороших рассказчиков мало; в советской фантастике Илья Варшавский пока остаётся единственным.
	— Александр Шалимов, «Мастер короткого рассказа», январь 1991

	И. Варшавский вообще очень любил пародии, розыгрыши, парадоксальные концовки <…>. Не так уж и много времени понадобилось, чтобы злободневная пыльца несколько пооблетела с крылышек и на первый план выступили опорные содержательные жилки.
	— Всеволод Ревич, «Ещё раз о петле гистерезиса…», 1991

	После Варшавского искать свежие вариации на классические темы советским фантастам стало во много крат сложнее. Всего за десятилетие с небольшим он сумел продвинуть отечественный НФ-рассказ далеко вперёд…
	— Василий Владимирский, «Классики и современники, или Издателям на заметку», февраль 2002

1960-е

	Никогда не думал, что в одной папке может уместиться вся западная фантастика. — парафраз; прочитав рукописи рассказов; комментарий Романа Арбитмана: «До сих пор неясно, что означают эти слова — то ли сдержанную похвалу, то ли корректное порицание», учитывая презрение Лема к современной западной НФ
	— Станислав Лем, слова в октябре 1962

• см. Борис Стругацкий, пародию «Мыслит ли человек?», 1962

… писатель, имеющий отчётливо выраженную авторскую индивидуальность. Проявляется она прежде всего в афористичности изложения и иронических интонациях. Каждый рассказ — своеобразная логическая конструкция, доказывающая или опровергающая ту или иную гипотезу. И. Варшавский очень скуп в выборе изобразительных средств, лаконичен, избегает стилистических украшений. Беря за основу какой-то научный тезис, он доводит его до логического конца со всеми последствиями, которые могут показаться даже абсурдными. <…> В любой новелле И. Варшавского эффект достигается неожиданной концовкой или заключительной ударной фразой, на которой, собственно, и держится весь замысел. Персонажи, как правило, условны и схематичны <…>. Ему важнее раскрыть идеи, а не характеры.

— Евгений Брандис и Владимир Дмитревский, «Век нынешний и век грядущий»

	Он мастерски владеет композицией короткого рассказа. Парадоксальные, иногда даже ошеломительные концовки «правильно» построенных новелл порою напоминают художественную манеру О. Генри. <…> Неистощимая фантазия соединяется у И. Варшавского с широким научным кругозором. <…> Он стремится, чтобы в любом из его рассказов каждая фраза попадала в цель, чтобы словам было тесно, а мыслям просторно.
	— Евгений Брандис и Владимир Дмитревский

Перехлёсты фантастики лучше всего высмеяны в остроумных новеллах Варшавского, типичного и, вероятно, самого талантливого «антифантаста». Книги рассказов Варшавского можно уподобить зеркалам причудливой конфигурации, составленным из небольших осколков — новелл: каждый отбрасывает ту или иную завиральную идею. <…> Беря какой-нибудь «сверхпарадокс», Варшавский развёртывает его по его же логике, возводит первоначальный просчёт в степень и обнажает тем самым внутреннюю противоречивость, однобокость, абсурдность. <…> Чаще «анти»фантастическая новелла цепко схватывает истинную, методологическую слабость ходячего парадокса. <…> В своём ли мы твёрдом уме, братья-фантасты? — как бы вопрошает пародист. Или наш фантастический рассудок пасует перед невероятно усложнившейся логикой странного мира кибернетики, квантовой механики и т. д.? <…> Растянутая насмешка теряет силу. Рассказы Варшавского предельно сжаты. Повествование строится так, чтобы ничто не загромождало главного <…>. Критика беспредельщины с точки зрения общих истин часто неудачна по той простой причине, что во многих областях наука сама пересматривает эти истины. <…> Насмешки же «анти»фантаста разят и без особого научного обоснования. Пародийный плуг Варшавского перепахивает фантастику будто бы по мелочам. В каждой новелле испытывается сомнением какой-то отдельный фантастический ляпсус. И вместе с тем фантастике в целом не отказывается в праве на отступления от «раз и навсегда» установленных законов природы.

— Анатолий Бритиков, «Русский советский научно-фантастический роман», 1969

1989

	Изменилась жизнь, пришли новые идеи, но это никак не повлияло на ощущение живой души, испытываемого читателями его рассказов. И простите за сравнение: Илья Варшавский подобен Чеширскому Коту Льюиса Кэрролла — самого его нет, но улыбка его живёт среди нас.
	— Андрей Балабуха на вечере в Ленинграде к 80-летию со дня рождения Варшавского, 29 января

	Живой камертон человечности… Да, он был таким. И таким было его творчество. <…> Оно современно, потому что у Варшавского была своя тема, открытая им одним из первых у нас: это тема судеб человечества.
	— Всеволод Ревич, там же

Что составляло прелесть его рассказов? В то время как другие писатели брали тему, он прежде всего брал сюжет. И здесь он был мастером, равновеликим О. Генри. Наполняя повествований неким внутренним потоком под видной всем поверхностью, он приводил его к совершенно неожиданному завершению, которое, однако, никогда не было надуманным, а органично вытекало из скрытого смысла событий. Это великое мастерство!

— Сергей Снегов, там же

По-моему, у него не было врагов. Более того, у него не было даже самых обыкновенных недоброжелателей. Каждый, кто попадал в сферу его обаяния, как бы автоматически становился его другом или хотя бы добрым знакомым. Он был остроумен и доброжелателен одновременно — сочетание редкостное. Впрочем, характер его вообще был соткан из противоречий. Его мудрый <…> скептицизм по поводу прошлого, настоящего и будущего замечательно сочетался у него с удивительно радостным и солнечным мироощущением. Он был великим пессимистом и великим оптимистом одновременно. (Он любил слушать, рассказывать и придумывать анекдоты и частенько повторял знаменитое: «Хуже, говорите, быть не может? Экий вы, однако, пессимист. Уверяю вас: может быть и хуже, гораздо хуже!») Он появился среди фантастов поколения 60-х в одночасье, вдруг, уже готовым, зрелым, умелым и оригинальным писателем со своим языком, со своей темой, со своей неповторимой и единственной манерой. Это было время, когда у нас почти ничего ещё не было известно ни о Брэдбери, ни об Азимове, ни о Шекли. А он возник среди нас с папкой, набитой множеством двух-трёхстраничных рассказов на тонкой папиросной бумаге, и в этих рассказиках оказался целый мир <…>. Каждый его рассказ, даже проходной, был миниатюрным мысленным экспериментом, пристальным и внимательным взглядом, проникающим в хитросплетения нашего интересного мира, неожиданным изыском мудрого и весёлого воображения. И всё же я рискну утверждать, что лучшей своей вещи Илья Иосифович так и не написал. Он готовился к ней, он мучился ею, он ждал её <…>. Он считал ненастоящими и недостаточно сильными свои последние рассказы, которыми зачитывались и стар и млад. Которые принесли ему всесоюзную да и европейскую славу!.. <…> Он искал новые пути, но не успел найти их. <…> После смерти Ильи Иосифовича я принял семинар молодых фантастов, который он возглавлял с начала семидесятых. Прошло пятнадцать лет. Пятнадцать лет я читаю рукописи молодых и прочёл их многие сотни. В литературу за эти годы пришли десятки новых имён, иногда очень талантливых. Как и все молодые, они начинают с подражания. <…> Очень редко кто-то из них пытается подражать Илье Иосифовичу — у этих не получается ничего! Видимо, это вообще невозможно. Видимо, для того чтобы писать, как Варшавский, надо быть Варшавским, а это уже за гранью вероятного. И нам, тем, кто уцелел от поколения 60-х, остаётся только утешаться мыслью, что мы оказались свидетелями уникального явления Природы, имя которому Илья Иосифович Варшавский.

— Борис Стругацкий, «Несколько слов об Илье Иосифовиче Варшавском»