В доме моряка, где я часто останавливался, сорок комнат, и в каждой из них висит литография «Берёзовая роща» Куинджи. Предусмотрительная администрация закупила литографии с запасом. Но не прятать же произведения искусства в кладовку. Поэтому ещё десять экземпляров было развешано в коридорах, красном уголке, вестибюле и т. д.
Куинджи отличный художник, и, пожалуй, нет человека, который бы отворачивался от его картин. Но длительное пребывание в роще с такими резкими контрастами света и тени утомительно для самого выносливого человека. Может быть, и приятно сменить хмурые просторы моря на свежую зелень леса, но не надолго. Рано или поздно захочется более разнообразной обстановки.
Однажды мой сосед по комнате признался мне, что по вечерам он чувствует непреодолимое желание выть. Откровенность за откровенность: я по секрету сообщил ему, что уже несколько дней, открывая по утрам глаза, подвываю, но не очень громко, чтобы не мешать ему спать. После этого мы стали переворачивать картину лицом к стене, вполне довольствуясь эмоциями, вызываемыми дубликатами в коридоре.
— «Ветеран», 1970
Пока комиссия распределяет обязанности и составляет график дежурств, котирующийся в аду наравне с дефицитным булыжником, в салоне расчерчивается пулька. Никто толком не знает, кто эти преферансисты и зачем они присутствуют на корабле. Таков обычай: на ходовых испытаниях кто-то должен играть в преферанс.
— там же
… Институт Бионики, <…> которому человечество обязано полным переворотом в технике. <…>
Диктофон состоял из трёх блоков: попугая, анализирующего звуки речи, усилителя биотоков и печатающего устройства.
Альфа придвинул к себе попугая, чтобы продиктовать приказ, но вовремя вспомнил о необходимости натренировать систему специальным тестом. Дело в том, что попугай обладал пониженной селективностью согласных букв, особенно шипящих, и ежедневно перед пользованием диктофоном нужно было дать птице привыкнуть к особенностям произношения.
Альфа откашлялся и стал говорить, стараясь как можно яснее произносить слова:
— Шесть шустрых шакаликов шикарно швыряли широкополые шляпы, семь служащих сами себе составляли свою собственную смету социального страхования…
— Дурак! — меланхолично заметил попугай.
Альфа вспыхнул. Опять эти шуточки лаборантов! Когда они, наконец, оставят птицу в покое?!
Он поглядел на ленту пишущего устройства. Чёрт знает что! Однако выхода не было. Других средств переносить свои мысли на бумагу в институте не имелось. Это обстоятельство столько раз подчёркивалось во всевозможных интервью для печати, радио и телевидения, что писать карандашом было бы равносильно сдаче основных позиций.
— «Второе рождение», 1969
Сто тысяч радиотелескопов были нацелены в таинственную бездну мирового океана; восемь миллиардов челюстей находились в постоянной готовности обнажиться в приветливой улыбке, столько же рук тянулись раскрыть объятия; шестьдесят миллионов девушек дали обет связать себя узами любви с инопланетными пришельцами; целая армия юношей рвалась оспаривать честь первыми покинуть родную Землю и стать под космические знамёна Великого Содружества.
— «Контактов не будет», 1967
«… разумных существ, обладающих запахоречью». <…>
Донесение было записано по системе семи запахов на губчатом пластике, пригодном для длительного архивного хранения.
— там же (конец)
В машинном зале Вычислительного центра главного полицейского управления было нестерпимо жарко. Стандартная миловидность операторш таяла под потоками горячего воздуха, поднимавшегося от машины. Сквозь разноцветные ручейки былой красоты, стекавшей с потом, проглядывало костлявое лицо Времени.
— «Ограбление произойдёт в полночь», 1967
Лёгкий нажим на педаль, и сакраментальное клеймо перечёркнуто красным крестом.
Отныне заключённый Δ□ 15/13264 вновь может именоваться Арпом Зумби. Естественное проявление гуманности по отношению к тем, кому предстоит труд на хлопковых полях.
Хлопковые поля. О них никто толком ничего не знает, кроме того, что оттуда не возвращаются. Ходят слухи, что в знойном, лишённом влаги климате человеческое тело за двадцать дней превращается в сухой хворост, отличное топливо для печей крематория. <…>
Однообразие белых стен нарушается только большим плакатом: «За побег — смерть под пыткой». Ещё одно свидетельство того, как здесь ценится человеческая жизнь; отнимать её нужно тоже с наибольшим эффектом. <…>
Нельзя лишать заключённых такого назидательного зрелища, здесь каторга, а не санаторий. — в ряде посмертных сборников с 1990 г. причислен к циклу «Дономага»
— «Побег», 1968
В уборной жарко, ровно настолько, чтобы нельзя было высидеть больше двух минут.
— там же
— А помнишь, какие задачи мы решали, когда готовили твой первый доклад на международном конгрессе?
— Ещё бы не помнить!
— А когда ты поссорился с Людой, я тебе давал оптимальную тактику поведения. Помнишь? <…> Видишь ли… — Автомат замолк. <…> — Не знаю, как то лучше объяснить… Я ведь совсем не боюсь… этого… конца. Только хочется, чтобы кому-то меня не хватало, а не так просто… на свалку за ненадобностью.
— «Старики», 1966
— Он писатель, — добавляет Лилли, — и очень талантливый.
Ещё бы! У неё всё должно быть самого лучшего качества, даже бывший муж. <…>
У Лоя короткие руки, похожие на паучьи лапки. Когда он берёт ими книгу, мне кажется, что сейчас он поднесёт её ко рту и высосет из неё все соки. — из цикла «Дономага»
Хобби — это подачка, которую бросает равнодушная Судьба своим пасынкам, чтобы они не вздумали искушать её терпение.
Было лишь известно, что он — жертва каких-то обстоятельств, и, если бы не эти обстоятельства, его майорская звезда давно уже превратилась бы в созвездие полковника. В какой именно части небосвода должно было сиять это созвездие, оставалось невыясненным, так как, судя по всему, в боевых действиях майор никогда не участвовал.
Неврастеник, страдающий мигренью от стука колёс детского велосипеда, обматывает их клистирными трубками. Проходит несколько лет, и шорох шин слышен на всех дорогах мира.
Сначала на экране забегали чёрные молнии, а затем, в их ореоле, возникло лицо девушки. Оно было неописуемо красиво. Красиво, потому что в противном случае мы посягнули бы на святые каноны фантастики
… если любители ранней похмелки выстраиваются в длинные очереди у ларьков в бесплодном ожидании вожделенной цистерны с пивом, если строители бестрепетно роют канавы в ухоженных газонах, обнажая склеротическую кровеносную систему города, если по утрам к шуму трамвая под окном добавляется пыхтенье катков для асфальта, если, просыпаясь от щебета птиц, вы не можете сообразить, ночь сейчас или день, знайте: на дворе июнь.
Тот, кто никогда не выходил на свидание задолго до назначенного срока, достоин сожаления. Настоящая любовь прошла мимо, не задев его даже краем своих белоснежных одежд.
… Наступал час, когда белая ночь отдаёт беззащитный город во власть колдовских чар.
По остывающему асфальту скользили на шабаш юные ведьмы в коротких распашонках. Изнывающие от сладостного томления чертенята подтанцовывали в подворотнях, повесив на грудь транзисторные приёмники, старый греховодник в лихо сдвинутом берете, под которым угадывались элегантные рожки, припадая на левое копыто, тащил тяжёлый магнитофон. Скрюченная карга с клюкой несла под мышкой полупотрошеного петуха в цветастом пластиковом мешочке.
Марципановые ростральные колонны подпирали бело-розовую пастилу неба, сахарный пароходик резал леденцовую гладь Невы, оставляя за кормой пенистую струю шампанского. Над противнями крыш вечерний бриз гнал на заклание белых пушистых ягнят, и надраенный шампур Адмиралтейства уже сверкал отблеском подвешенного на западе мангала. А там, где хмельные запахи лились в реку из горлышка Сенатской площади, маячила исполинская водочная этикетка с Медным Всадником на вздыбленном коне.
Всё готовилось к свадебному пиру. <…>
Она обманула… Нет горше этих слов на свете.
Тоскливо дождливым утром в Ленинграде, ох, как тоскливо! Все кажется мерзким: и злобный оскал лошади, и самодовольная рожа всадника, и насмешливые крики чаек, и сгорбленные фигуры первых пешеходов, и плюющийся чёрным дымом буксир, волокущий грязную баржу, и покрытая коростой дождя река, и похожие на свежие могильные холмы клумбы с небрежно набросанными мокрыми цветами, и нелепые столбы, у подножья которых сидят голые мужики с дурацкими вёслами.
— … я поставил себе целью получить неопровержимые доказательства… ну, словом, собрать убедительный материал, опровергающий существование Иисуса Христа. <…>
— Вот в прошлом году был такой случай: один настырный старикашка, кажется палеонтолог, требовал отправить его в юрский период. Куда он только не обращался! Ну, разрешили, а на следующий день его сожрал… <…>
— Неужели динозавр?! — дрожащим голосом спросил Курочкин. <…> — Ну и что же?
— Ничего. В таких случаях решающее устройство должно было дать толчок назад за несколько минут до происшествия, а затем выдернуть путешественника, но вместо этого оно дёрнуло его вместе с динозавром, так сказать, во чреве. <…> Динозавр оказался слишком большим, чтобы поместиться в камере хронопортации. Ошибка была исправлена автоматическим корректором, бросившим животное снова в прошлое, а старикашка был извлечён, но какой ценой?! Пришлось менять все катушки деполяризатора. Они не выдержали пиковой нагрузки.
— Могло же быть хуже! — сказал потрясенный Курочкин.
— Естественно, — согласился Плевако. — Мог перегореть главный трансформатор, там не такой уж большой запас мощности.
Курочкин долго бродил по разветвляющимся коридорам, прежде чем увидел дверь с надписью: 5-й отдел ВРЕМЕНА И НРАВЫ
— Товарищ Казановак? — спросил он у человека, грустно рассматривающего какую-то тряпицу. <…> — Меня сюда направили… <…>
— Странно! — сказал Казановак. — Я никак не могу понять, почему все отделы могут работать ритмично, и только во «Времена и Нравы» сыпятся посетители, как в рог изобилия? И никто не хочет считаться с тем, что у Казановака не две головы, а всего лишь одна!
— Хитон это… Как вам объяснить? Такое одеяние, похоже на плащ, только свободнее.
После долгих поисков в одном из каталогов было обнаружено нечто белое с капюшоном, закрывающим лицо и снабжённым прорезями для глаз.
— Подходит?
— Как будто подходит, — нерешительно подтвердил Курочкин. <…>
— Очень практичная одежда для тамошнего климата. И головного убора не нужно, защищает от солнечных лучей. Не хотите, можете откинуть на плечи. Хитончик — первый сорт, совсем новый. Наклейку разрешается сорвать.
Курочкин нагнулся и отодрал от подола ярлык с надписью:
«Театральные мастерские. Наряд кудесника».
