Письма Роберта Хайнлайна

Впервые значительное число выдержек из писем Роберта Хайнлайна в январе 1990 года (через 1,5 года после его смерти) издала его вдова Вирджиния в книге «Ворчание из могилы» (Grumbles from the Grave). В 2011—12 годах вышло 3 тома «The Heinlein Letters».

Цитаты

	Мы можем проснуться однажды утром и узнать, что русские преспокойно обошли нас и что Лунная ССР — восемь учёных и техников, шестеро мужчин, две женщины — подала в Кремль ходатайство о принятии Луны в состав СССР.
	We may wake up some morning and find that the Russians have quietly beaten us to it, and that the Lunar S.S.R.—eight scientists and technicians, six men, two women—has petitioned the Kremlin for admission of the Moon to the USSR.
	— «The Saturday Evening Post», 13 марта 1947

	Плоские коты и Фрейд — нет, я решительно не согласен ни на какие исправления любого вида ни в самих плоских котах, ни вокруг них. Меня сильно раздражает фраза «…немного чересчур фрейдистские из-за своей привычки любовно пульсировать». Что значит «любовно»? Я слишком хорошо помню Вашу рекомендацию по поводу Виллиса из «Красной планеты» и что я должен «проконсультироваться с хорошим фрейдистом» — и потому я самым тщательным образом лишил эти существа пола. Я везде использовал местоимение «оно», <…> а из сюжета ясно, что первое животное и, как следствие, все остальные воспроизводятся партеногенезом. Вы возражаете против факта, что им нравится, когда их гладят? Боже правый! Но его же нельзя выкинуть, от него зависит вся последовательность событий <…>. И потом, я же объяснил с помощью теории симбиоза, почему они такие ласковые домашние животные. <…> Фрейд не был учёным; он был всего лишь блестящим шарлатаном. Он не использовал научную методологию, и его теории в значительной степени необоснованны и в нынешнем свете выглядят весьма сомнительно. С практической точки зрения все попытки «психоанализа» были особенно неудачны в лечении психических больных. Христианская наука делала то же самое, если не лучше, и столь же обоснованно в части научных доказательств. Я допускаю, что фрейдистская доктрина имела ауру научной респектабельности для прошлого поколения, но аура была присвоена незаслуженно, и всё больше психиатров отворачивается от Фрейда. <…> помимо прочего нанесённого ущерба, Фрейд и его захватывающие теории помогли сделать обывателей нашей трудновоспитуемой культуры чрезвычайно чувствительным к сексуальным символам, реальным или мнимым, и такое положение вещей писатель должен принимать во внимание. Но мы вовсе не должны чем-то жертвовать, чтобы пойти на уступки этой искусственной ситуации, хотя бы потому, что невозможно написать историю таким способом, что она не вызовет кривую ухмылку на лице «хорошего фрейдиста».
	Flat cats and Freud—no, I most emphatically do not agree to any changes of any sort in the flat cats or anything about them. I am considerably irked by the phrase „—a bit too Freudian in their pulsing love habits.“ What love habits? I remember all too clearly the advice you gave me about Willis in Red Planet and how I should „consult a good Freudian“—in consequence, I most carefully desexed the creatures completely. I used the pronoun „it“ throughout; <…> the circumstances make it clear that the first one, and by implication, all the others, reproduce by parthenogenesis. Do you object to the fact that they like to be petted? Good heavens, that can’t come out; the whole sequence depends on it <…>. In any case, I set up a symbiosis theory to account for them being such affectionate pets. <…> Freud was not a scientist; he was simply a brilliant charlatan. He did not use scientific methodology, and his theories are largely unsubstantiated and are nowadays extremely suspect. From a practical standpoint the practitioners of his „psychoanalysis“ have been notably unsuccessful in curing the mentally ill. Christian Science has done as well if not better—and is about as well grounded in scientific proof. I grant you that Freudian doctrine has had an aura of scientific respectability for the past generation, but that aura was unearned and more and more psychiatrists are turning away from Freud. <…> among other damages, Freud and his spectacular theories have helped to make the layman in our maladjusted culture extremely sensitive to sex symbols, real or false, and this situation must be taken into account by a writer. But we shouldn’t go overboard in making concessions to this artificial situation, particularly because it is impossible to write any story in such a fashion that it will not bring a knowing leer to the face of a „good Freudian.“
	— Э. Далглиш, 7 марта 1952

	… мне польстила твоя просьба. Когда несравненный и неизменно блестящий Стерджен спрашивает у тебя насчёт свежих идей — это всё равно, что Тихий океан просит кого-то в него пописать. <…> Стердженоподобные идеи… Ну, вот одна, хотя, она скорее Кэмпбеллоподобная: общество, в котором нет никаких уголовных преступлений, только гражданские правонарушения, то есть, всему назначена своя цена, можешь посмотреть в каталоге и заплатить эту цену. <…> Эта идея, воплощённая в текст, должна понравиться ДВК. Он ненавидит все правительства и всякое начальство, даже если не в полной мере осознаёт это, и он полагает, что деньги не могут сделать ничего дурного. <…> Вы можете <…> поставить под сомнение самых священных из всех священных коров, разумеется, за исключением крупного бизнеса, — Джон не потерпит такой откровенной ереси.
	… I am flattered at the request. To have the incomparable and always scintillating Sturgeon ask for ideas is like having the Pacific Ocean ask one to pee in it. <…> Sturgeonish ideas—Well, here's one that might be Campbellish: a society where there are no criminal offences, just civil offences, i.e., there is a price on everything, you can look it up in the catalog and pay the price. <…> This idea, developed, should appeal to JWC. He hates all government, all authority, even though he is not fully aware of it—and he thinks money can do no wrong. <…> You could <…> out of doubting the most sacred of sacred cows—except big business, of course; John does not tolerate outright heresy.
	— Теодору Стерджену, 11 февраля 1955

	3. Контакты с частными лицами, любителями НФ, которые относились или могли относиться к фэндому: таких было много, по переписке, в моём доме, в чужих домах или в других местах. <…> Во многих случаях я не знал, общаясь с незнакомым человеком, <…> имеет он отношение к фэндому или нет. В некоторых случаях я узнавал об этом позже (слишком поздно!), узнав, что моё частное письмо было издано в одном из фэнзинов, или обнаружив, что случайные дружеские высказывания без моего согласия или проверки рассматривались как «интервью» и издавались в искажённом виде… 4. Вследствие всего вышеупомянутого, в последние годы мы стали несколько более осторожными в наших социальных контактах и в письмах, которые мы пишем, тем более что давление от незнакомых людей стало намного больше. Я должен жить за запертыми воротами, мой телефон не фигурирует в телефонной книге, потому что иначе я вообще бы не смог работать — и это возмутительно, поскольку моя жена и я сам по своей природе весьма общительные и светские люди. <…> Мы вынуждены вести свою общественную жизнь среди людей, которые не читают научную фантастику. 5. Из всего вышеупомянутого следует вот что: есть очень, очень мало людей в организованном фэндоме, которые вообще что-либо обо мне знают, в смысле знают меня лично, либо в курсе моего мнения по разным вопросам, моих вкусов или моих привычек. <…> 6. Но меня неоднократно удивляло, какое огромное число людей утверждают, что являются «экспертами» по мне. (Один из них даже написал обо мне целую книгу. Я никогда в жизни с ним не встречался.) <…> 8. Я много чем занимался, но я обнаружил, отчасти случайно, что могу производить ходкий товар — развлечение в виде беллетристики. Я не знаю, откуда у меня этот талант, ни у одного из членов моей семьи или родственников его, кажется, не было. Но я занялся этим по той же причине, что и многие другие писатели — это было то, чем я мог заниматься в то время, то есть всю свою жизнь я часто и подолгу был болен, а писать книги — это то, чем человек может заниматься, даже когда он физически не в состоянии работать с 9 утра до 5 вечера. (Я мечтаю когда-нибудь найти время, чтобы написать об этом эссе. Примеры <…> куда более многочисленны, чем полагают профессора английской литературы.) Но если автор не развлекает своих читателей, тогда всё, что он производит — это испачканные с одной стороны бумажки. И я всегда должен держать в уме, что мой потенциальный читатель может потратить свои деньги на пиво, а не на мои истории, я должен каждую минуту осознавать, что конкурирую за деньги с пивом — и что я не могу себе позволить упустить клиента. <…> Итак, что же я пытался сказать [в «Чужаке»]? Я задавал вопросы. Я не давал ответов. Я пытался встряхнуть читателя, освободить от некоторых предубеждений и побудить его думать самостоятельно, направить мысли в новое, неиспробованное русло. В результате каждый читатель получил от этой книги что-то своё, потому что он сам находил свои ответы. <…> Но я ни за что не взялся бы быть «Пророком», раздавая аккуратно упакованные ответы для ленивых мозгов. <…> «Звёздный десант» тоже наполнен оставшимися без ответа вопросами. Многие люди отвергали эту книгу с клише «фашистская» или «милитаристская». Они не умеют или не хотят читать; книга не такова. Это серьёзное (но неполное) исследование того, почему мужчины сражаются. <…> Моя последняя книга, «Не убоюсь я зла», ещё более загружена серьёзными, оставшимися без ответа вопросами, возможно, чересчур загружена, отчего немного провисает сюжет. Но вопросы эти предельно серьёзны — потому что, если мы оставим их без ответа, мы просто пыль на ветру. Меня лично это не слишком задевает, по крайней мере, не в этой жизни, поскольку я, скорее всего, буду мёртв прежде, чем существующие тенденции приведут к крупной катастрофе. <…> Здесь не может быть никаких окончательных решений… и даже частичные решения будут очень тяжёлыми. <…> «Чужак» — <…> приглашение подумать, а не уверовать. Любой, кто воспринял её как лицензию трахаться как ему заблагорассудится, идёт на риск: миссис Гранди не умерла. Или возьмите любое другое острое оскорбление, публично нанесённое современной культуре, там есть строгие предупреждения о том, какие опасности оно влечёт за собой. Разумеется, правило «делай что хочешь — вот и весь Закон» вполне применимо, если рассматривать его должным образом. На самом деле это — закон природы, а не предмет юридических запретов или разрешений. Но необходимо помнить, что оно относится ко всем одновременно — и в том числе к толпе ваших линчевателей.
	3. Contacts with individuals, fans of SF who may or may not have been part of organized fandom: There have been many of these, by letter, in my home, in other people’s homes, or elsewhere. <…> In many cases I do not know whether a stranger I have met <…> is or is not a member of organized fandom. In some cases I’ve learned it later (too late!) through learning that a private letter of mine has been published in one of those fan magazines, or have found that casual, social remarks have been treated, without my consent or review, as an „interview“ and published in a garbled form. . . . 4. As a result of the above we have become somewhat more cautious in recent years in our social contacts and in the letters we write, especially as the pressure from strangers has become much greater. I have to live behind a locked gate and with an unlisted phone to get any work done at all—and this is a hell of a note as my wife and I are by nature quite gregarious and social. <…> We necessarily find our social life among people who don’t read science fiction. 5. All of the above adds up to this: There are very, very few people in organized fandom who know anything at all about me in the sense of knowing me personally or in being privy to my private opinions, tastes, or habits. <…> 6. But I am repeatedly amazed at the number of people who claim to be „experts“ on me. (One of them even wrote an entire book about me. I have never met him in my life.) <…> 8. I have worked at many things, but I discovered, somewhat by accident, that I could produce a salable commodity—entertainment in the form of fiction. I don’t know why I have this talent; no other member of my family or relatives seems to have it. But I got into it for a reason that many writers have—it was what I could do at the time, i.e., I have been ill for long periods throughout my life, and writing is something a person can do when he is not physically able to take a 9-to-5 job. (Someday I would like to find time to do an essay on this. The cases <…> are much more numerous than English professors seem to be aware of.) But if a writer does not entertain his readers, all he is producing is paper dirty on one side. I must always bear in mind that my prospective reader could spend his recreation money on beer rather than on my stories; I have to be aware every minute that I am competing for beer money—and that the customer does not have to buy. <…> Well, what was I trying to say in it? I was asking questions. I was not giving answers. I was trying to shake the reader loose from some preconceptions and induce him to think for himself, along new and fresh lines. In consequence, each reader gets something different out of that book because he himself supplies the answers. <…> But I would never undertake to be a „Prophet,“ handing out neatly packaged answers to lazy minds. <…> Starship Troopers is loaded with unanswered questions, too. Many people rejected that book with a cliché— „fascist,“ or „militaristic.“ They can’t read or won’t read; it is neither. It is a dead serious (but incomplete) inquiry into why men fight. <…> My latest book, I Will Fear No Evil, is even more loaded with serious, unanswered questions—perhaps too laden; the story line sags a little. But the questions are dead serious—because, if they remain unanswered, we wind up dead. It does not affect me personally too much, at least not in this life, as I will probably be dead before the present trends converge in major catastrophe. <…> There may be no answers fully satisfactory . . . and even incomplete answers will be very difficult. <…> Stranger <…> is an invitation to think—not to believe. Anyone who takes it as a license to screw as he pleases is taking a risk; Mrs. Grundy is not dead. Or any other sharp affront to the contemporary culture done publicly—there are stern warnings in it about the dangers involved. Certainly „Do as thou wilt is the whole of the Law“ is correct when looked at properly—in fact, it is a law of nature, not an injunction, nor a permission. But it is necessary to remember that it applies to everyone—including lynch mobs.
	— читателям, 20 января 1972

	«Мошкин свет» <…> — очень важный роман, возможно, лучшая из когда-либо написанных историй о контакте с чужаками.
	Motelight <…> is a very important novel, possibly the best contact-with-aliens story ever written.
	— Ларри Нивену и Джерри Пурнеллу, 20 июня 1973

Джону Кэмпбеллу

	Мне сильно не по душе вести деловые отношения с близким другом. <…> И я не хочу, обнаружив в своём почтовом ящике отвергнутые рукописи, восклицать «Милостивый Боже, чего он ожидает получить по цене цент с четвертью за слово? Ещё один Новый Завет?!» — 2 ноября 1940
	I dislike very much to have business relations with a close personal friend. <…> And I don’t want to greet a series of returned manuscripts in my mailbox with a feeling of, “Good God, what does he expect for a cent and a quarter a word? The New Testament?”

Если мой материал начнёт ухудшаться и перестанет заслуживать максимальной ставки, я предпочту уволиться, а не снижать расценки. То же самое я должен был однажды сказать по поводу отказов — я их не люблю и брошу это занятие, когда они начнут приходить. Я знаю, это не может вечно продолжаться, и видит бог, достигнув в каком-то смысле вершины, я предпочту красиво уйти, а не сползать вниз по склону. — 17 февраля 1941

If my stuff starts slipping and is no longer worth top rates, I prefer to quit rather than start the downgrade. Same thing I had to say once before with respect to rejections—I don’t like ‘em and will quit the racket when they start coming in. I know this can’t go on forever but, so help me, having reached top, in one sense, I’ll retire gracefully rather than slide downhill.

… вы брали всё, что я написал по хорошим, жирным тарифам. Рабочий день приносил мне, по крайней мере, тридцать долларов, обычно больше. Я не мог оставить всё и предаваться праздности, я не мог забросить свою пишущую машинку без каких-то веских причин, иначе я бы не смог оправдаться перед моими остаточными пуританскими предрассудками. Поэтому я отвёл сам себя в сторонку и сказал: «Послушай, Роберт, это пора прекратить. Тебе не нужно больше денег — большие деньги только порождают дорогостоящие привычки, которые никоим образом не сделают тебя счастливее, чем ты есть. Зато от них ты станешь толстым, дряблым, страдающим одышкой, и вдобавок угробишь своё пищеварение». На что Роберт ответил: «Да, босс, я знаю. Но посмотрите, ведь это же машинка для печатания денег! Стукни по ней кулаком, и из неё посыплются доллары». <…> Мне кажется, что популярность моего материала базировалась в значительной степени на том, что я постоянно расширял сферу приложения НФ и превратил её из рассказов об изобретениях в истории более тонкой тематики и более реалистично мотивированные с точки зрения человеческой психологии. В частности, я ввёл в обиход высокую трагедию и полностью отказался от формулы герой-злодей. <…> у Вас и у меня весьма существенно различаются представления о том, какую степень утончённости может выдержать рассказ. За свои деньги Вы испортили очень много превосходных рассказов, которые Вы напечатали, выдавая их соль на странице содержания, в аннотации под заголовком, и в подписях к иллюстрациям. И Вы чуть не полностью угробили «Реквием», добавив четыре строчки в конце, которые уводят читателя в тупик, уводят от истинной сути рассказа. <…> Мой последний рассказ, тот, который Вы отвергли, <…> был не бессмысленной историей, но одной из самых смелых тем, которыми я когда-либо занимался, и, насколько я знаю, которая никогда прежде не поднималась в научной фантастике. — 6 сентября 1941

… you were buying everything I wrote at nice fat rates. A day’s work paid me at least thirty dollars and usually more. I couldn’t enjoy loafing; if I stayed away from the mill it had to be for some reason I could justify to my residual puritan bias. So I took myself to one side and said, “Look here, Robert, this has got to stop. You haven’t any need for more money; the possession of more money simply leads you into expensive tastes which in no way increase your happiness. In the meantime you are getting fat, shortwinded, and soft, and ruining your digestion to boot.” To which Robert replied, “Yeah, boss, I know. But look—it’s the money machine. Just punch it, and the dollars fall out.” <…> It seems to me that the popularity of my stuff has been based largely on the fact that I have continually enlarged the field of S-F and changed it from gadget motivation to stories more subtle in their themes and more realistically motivated in terms of human psychology. In particular I introduced the regular use of high tragedy and completely abandoned the hero-and-villain formula. <…> you and I have rather widely divergent views about the degree of subtlety a story can stand. For my money you have damaged a great many excellent stories you have printed by telegraphing the point of the story on the contents page, in the blurb under the title, and in the subtitles under the illustrations. And you damn near ruined “Requiem” by adding four lines to the end which led the reader up a blind alley, clear away from the real point of the story. <…> My last story, the one you bounced, <…> was not a pointless story, but one of the most daring themes I have ever tackled, and, so far as I know, never before attempted in science fiction.

	Я никогда не писал рассказов о Спасителе Мира по стандартной формуле, потому что я в них не верю. Даже в «Шестой колонне» я сделал всё возможное, чтобы дать понять, что работа только началась и никогда не будет закончена. — 16 сентября 1941
	I have never written a World-Saver story of the usual formula, because I don’t believe in them. Even in “Sixth Column” I was careful to point out that the job was just started and never would be finished.

	В моём патио устроен садок для рыбы. Возможно, живущие в нём рыбы люто ненавидят меня и поклялись меня уничтожить — но я об этом никогда не узнаю, и это не лишит меня сна. Думаю, что никакие, даже самые сокровенные научные познания не позволят этим рыбам мне навредить. Я недосягаем для них и безразличен к ним. Я использовал в качестве рабочего названия «Аквариум с золотыми рыбками»… — там же
	I have a fish pond in my patio. Perhaps those fish hate me bitterly and have sworn to destroy me. I won’t even suspect it—I’ll lose no sleep over it. And it seems to me that the most esoteric knowledge of science would not enable those fish to harm me. I am indifferent to them and invulnerable. I used a working title of “Goldfish Bowl”…

	«По собственным следам» всё же халтура — ловкий трюк, безусловно, но не более… — 4 октября 1941
	“By His Bootstraps” is still hack—a neat trick, sure, but no more…

	… сравните эту историю с любым выпуском «Ladies' Home Journal» — мой рассказ намного более скромен, чем материалы, которые сейчас печатают в наших журналах. — 2 декабря 1941
	… compare this story with any issue of Ladies’ Home Journal—this story is much more discreet than the stuff now printed in domestic magazines.

Насколько мне известно, делать поспешные выводы на основании недостаточных и неподтверждённых данных по научным вопросам Вы склонны не более, чем прогуляться вниз по Бродвею в одном нижнем белье. Но когда речь заходит о вопросах вне сферы вашей компетентности, Вы последовательно и блестяще глупы. Вы выступаете с дьявольски тупым апломбом по поводу вопросов, которые Вы не изучали и в которых не имели никакого опыта, основывая своё мнение на случайных сплетнях, газетных историях, несвязанных единичных фактах, вырванных из контекста, кабинетной экстраполяции, и откровенной дезинформации, которую Вы не распознали просто потому, что даже не попытались её проверить. — 4 января 1942

So far as I have observed you, you would no more think of going off half-cocked, with insufficient and unverified data, with respect to a matter of science than you would stroll down Broadway in your underwear. But when it comes to matters outside your specialties you are consistently and brilliantly stupid. You come out with some of the goddamndest flat-footed opinions with respect to matters which you haven’t studied and have had no experience, basing your opinions on casual gossip, newspaper stories, unrelated individual data out of matrix, armchair extrapolation, and plain misinformation—unsuspected because you haven’t attempted to verify it.

Лертону Блассингейму

… скажите м-ру Хефнеру, что единственная причина, по которой Роберт когда-то согласился дать им интервью, была не самореклама, но стремление поддержать космическую программу в СМИ. <…> Но сейчас космическая программа находится в руинах, а Хефнер пытается что-то вытянуть из ситуации вокруг «Чужака» и дела Мэнсона. <…> Он не купил себе ручного кролика своим вкладом в Фонд памяти Эда Уайта. <…> Мы рассматриваем предложение м-ра Хефнера как нечто из ряда вон выходящее и как вторжение в нашу личную жизнь. — Вирджиния и Роберт, 16 января 1971

Will you also please tell Mr. Hefner that the only reason Robert agreed to be interviewed was not publicity for himself, but the offer of a forum to boost the space program. <…> As it is, the space program is in ruins, and Hefner is attempting to make something of what might have been by the use of Stranger and the Manson case. <…> He has not bought himself a tame rabbit by that contribution to the Ed White Memorial Fund. <…> We consider Mr. Hefner’s suggestion very much out of line and an invasion of our privacy.

… автобиографические мемуары, которые будут опубликованы посмертно, <…> — в качестве небольшой премии Джинни, за все годы, что она терпела мой вздорный характер. Если издать их через год или около того после моей смерти, это должно принести ей некоторый доход… если, конечно, перед смертью я всё ещё буду писать, и мои работы всё ещё будут известны. <…> Я много лет собирал письма для такой книги и недавно начал наводить в них порядок <…>. Рабочее название: «Ворчание из могилы Роберта А. Хайнлайна (покойного)». <…> Это будет легко писать — множество заметок, груды скопившихся сувениров, письма за пятьдесят с лишним лет, разные вещи, которые я никогда ни с кем не обсуждал, например, как много лет назад я оказался на переднем крае во время кризиса с Японией, перед Второй мировой войной — кризис, который повлёк за собой ультиматум и который никогда не попадал в новости… плюс Тайная Жизнь (Уолтера Митти) Хайнлайна, и т. д. <…> книга будет написана: <…> «Писать для заработка (и как на это прожить) — содержащая неприукрашенные факты о писательском рэкете для людей, слишком ленивых, чтобы рыть канавы». <…> все хотят знать, как делать деньги с наименьшими усилиями, и почти столько же людей, по крайней мере, втайне, лелеют надежду увидеть свои имена напечатанными после слов «Автор…» — с таким же огромным любопытством, с каким большинство респектабельных женщин думают о проституции… с тайным желанием узнать, смогли бы они, подвернись случай, добиться успеха в Самой Древней Профессии — но, разумеется, они на самом деле никогда и ни за что, боже упаси! Почти столько же людей примерно так же размышляют о Второй Самой Древней Профессии, о Сказочнике. — 16 сентября 1973

… a memoirs-autobiography job to be published posthumously <…> as a little bonus to Ginny for all the years she has put up with my cantankerous ways. If published about a year after my death it should bring her some return . . . if I am still writing and my works are still known at the time of my death. <…> I have been gathering notes for such a book for many years and have recently started shaping them up <…>. Working title: Grumbles from the Grave by Robert A. Heinlein (deceased). <…> It will be easy to write—lots of notes, lots of pack-rat-saved souvenirs, more than fifty years of letters, many things I have never discussed—e.g., the frontline seat I had in the crisis many years back with Japan, before World War II—a crisis involving a war ultimatum that never got into the news . . . plus a Secret Life of (Walter Mitty) Heinlein, etc. <…> book will be written: <…> Writing for a Living (and Haw to Live Through It)—Being the Ungarnished Facts about the Writing Racket for People Too Lazy to Dig Ditches. <…> everyone wants to know how to make money with least effort and almost as many have at least a secret hope of seeing their names in print as „Authors“,—much like the great curiosity that most respectable women have about prostitution . . . and a secret wonder as to whether or not they could have made the grade in the Oldest Profession—only of course they never actually would, perish the thought! Almost as many feel that way about the Second Oldest Profession, the Teller of Tales.

1940-е

	Мой особый талант — пророческий роман <…>. Я полагаю, что на глянцевом рынке спрос будет намного больше, чем до войны, прежде всего из-за атомной техники. Я думаю, что люди захотят услышать, что ожидает их в наступающем атомном веке. Я собрал материал для многих, многих историй; Вы хотите предварительно обсудить истории со мной, или я просто пойду вперёд и буду писать? — 19 ноября 1945
	My particular talent is for the prophetic novel <…>. I believe that the slick market for it will be much greater than before the war, primarily because of atomics. I think people will want to be told what to expect in the coming atomic age.

	Для меня вполне привычно то, что считается излишне эффектным. Мой собственный брат, инженер-полковник, думал, что мои довоенные рассказы об атомной бомбе и атомном оружии были откровенной фантазией. Потом он пролетел над Хиросимой и передумал. — 1 января 1946
	I am quite used to being considered too spectacular. My own brother, a colonel of engineers, thought my prewar stories about the atomic bomb and atomic weapons to be sheer moonshine; he has since flown over Hiroshima and changed his mind.

	[Два друга] убедили меня, что для моих пропагандистских целей в дополнение к взрослым вещам, о которых я писал, лучше всего подойдёт серия книг для мальчиков. — 19 февраля 1946
	[Two friends] convinced me that my own propaganda purposes will be served best by writing a series of boys’ books in addition to the adult items previously described.

Мы вступаем в эпоху чрезвычайных перемен. Я вижу две основных альтернативы — либо ужасающая атомная война, которая надолго разрушит существующую технологическую структуру, за чем последует Ренессанс, природу которого я неспособен предсказать, либо период мира, в котором технический прогресс чрезвычайно ускорится, так что только краткосрочные предсказания, я могу надеяться, будут разумно точными. <…> В «Юных атомщиках» я позволил себе два общепринятых отступления от того, что я считаю вполне вероятным: я сократил время подготовки к путешествию, и предположил, что четыре человека могут выполнить работу, для которой, скорее всего, потребуется сорок. Всё остальное, технику, используемую в сюжете, и даже эпизоды, я расцениваю как вполне возможные, хотя и романтические… <…> мой стиль работы. Над романом я работаю медленно только на первых нескольких главах. Как только я начинаю слышать разговоры персонажей, процесс превращается в гонку, потому что я должен описывать их действия достаточно быстро, чтобы не пропустить ни одно из них. Это более экономично по времени и по деньгам, и у меня лучше получаются истории, когда я работаю сразу от начала до конца, не дожидаясь, пока редактор решит, нравится ему текст или нет. (Предлагаю дополнить серию такими книгами: «Юные Атомщики на Марсе, или Тайна лунных коридоров» «Юные Атомщики на астероидах, или Тайна разрушенной планеты» «Юные Атомщики в бизнесе, или Корпорации горной промышленности Солнечной системы» И ещё как минимум парочка.) — 16 марта 1946

We have entered a period of extreme change. I see two major possibilities—either a disastrous atomic war which will destroy for a long time the present technological structure, followed by a renaissance, the nature of which I am unable to predict, or a period of peace in which technical progress will be so enormously accelerated that only short range predictions j can hope to be reasonably accurate. <…> Young Atomic Engineers contains two conventional deviations from what I believe to be reasonably possible; 1 have condensed the preparation time for the trip and I have assumed that four people can do work which should require more nearly forty. Otherwise, I regard the techniques used in the story, and even the incidents, to be possible, albeit romantic… <…> how I work. I work slowly on a novel for the first few chapters only. As soon as I can hear the characters talk, it then becomes a race to see whether I put down their actions fast enough not to miss any of them. It is more economical in time and money and it results in a better story for me to work straight through to a conclusion, rather than wait for an editor to make up his mind whether or not he likes it. <…> (The additional books proposed for this series are: The Young Atomic Engineers on Mars, or Secret of the Moon Corridors The Young Atomic Engineers in the Asteroids, or The Mystery of the Broken Planet The Young Atomic Engineers in Business, or The Solar System Mining Corporation And at least two more.)

	В основе моих рассказов лежит углублённое изучение и исследовательская работа. — 25 октября 1946
	A great deal of study and research goes into the background of my stories.

«Зелёные холмы Земли» вызвали такой поток почты, что он чуть не уничтожил меня как писателя — у меня не осталось времени, чтобы писать! Кажется, ни одного письма не было от психов; примерно половина поступила от технарей. Всё это показывает, что Соединённые Штаты всё ещё состоят из тех, кто верит и надеется, потому что они повторяют отважные слова, которые я услышал прошлым летом, стоя в тени ракеты «Фау-2»: «…всё, что мы хотим сделать, если мы хотим этого достаточно сильно». — 13 марта 1947

„Green Hills of Earth“ has brought me in such a flood of mail that it has almost ruined me as a writer—I don’t have time to write. None of it appears to be from crackpots; about half of it comes from technical men. All of it shows that the United States is still made up of believers and hopers, for they echo the brave words I heard last summer, while standing in the shadow of a V-2 rocket: „—anything we want to do if we want to do it badly enough.“

Я вообще опасаюсь всяких тренингов, мастер-классов, журналов о литературе и пособий о том, как надо писать. У меня из-за них проблема сороконожки, — <…> у которой спросили, как она управляет всеми своими ногами? Она пробовала ответить, остановилась, чтобы подумать об этом, и больше не смогла сделать ни шагу. <…> Автор кажется таким убедительным, <…> что я начинаю испытывать сомнения относительно моей собственной техники. <…> Если я пытаюсь ему подражать, следовать его указаниям, я обычно не в состоянии довести работу до конца по его методикам и теряю свои собственные навыки в процессе… На самом деле мне больше пользы приносит изучение чужих рассказов <…>. Уинслоу говорит, что я не разбираюсь в построении сюжета, и, вероятно, так оно и есть — меня много раз хвалили за мастерство, проявленное в моих сюжетах, в то время когда я чертовски хорошо знал, что обсуждаемый рассказ писался вообще без предварительной подготовки. В моём понимании рассказ — это интересная ситуация, в которой человек должен справиться с какой-то проблемой, и он справляется с ней так и таким образом, что это изменяет его личность, характер или систему ценностей, потому что необходимость заставила его пересмотреть его взгляды. — 16 мая 1947

I’m afraid of coaching, of writers’ classes, of writers’ magazines, of books on how to write. They give me centipede trouble—<…> who was asked how he managed all his feet? He tried to answer, stopped to think about it, and was never able to walk another step. <…> The author seems so persuasive <…> that I start having doubts about my own technique. <…> If I try to imitate him, follow his directions, I usually fail to accomplish his methods and lose my own in the process . . . I do get a great deal of help from studying other writers’ stories <…>. Winslow says I don’t understand plotting and probably I don’t—I have been congratulated many times on the skill shown in my plotting when I knew damn well that the story in question had not been plotted in advance at all. My notion of a story is an interesting situation in which a human being has to cope with a problem, does so, and thereby changes his personality, character, or evaluations in some measure because the coping has forced him to revise his thinking.

	Я давно хотел сделать цикл связанных взрослых романов, предпочтительно типа Г. Дж. Уэллса, но никогда не занимался ничем, кроме дешёвых бульварных сериалов и ещё этими детскими книгами для «Scribner». Как Вы думаете, мне стоит сделать перерыв в работе… и сделать реальную попытку прорваться на рынок взрослых книг? — 18 ноября 1948
	I have long wanted to do bookbound adult novels, preferably of the H. G. Wells sort, but have never tackled anything but pulp serials and these boys’ books for Scribner’s. Do you think I should take time off . . . and make a real try at cracking the adult book market?

	… собираю заметки для <…> Великого американского романа. <…> я заболел желанием заняться «литературной» работой. А именно, я хотел бы сделать работу наподобие той, что Айн Рэнд сделала в «Источнике», но с современным искусством, особенно живописью… — 28 января 1949
	… I am collecting notes on <…> the Great American Novel. <…> I have fallen ill of the desire to turn out a „literary“ job. Specifically, I would like to do a job somewhat like Ayn Rand did in The Fountainhead, but with modern art, especially pictorial art…

Если бы мисс Д. сказала, что «Красная планета» скучна, то я бы просто ушёл и не возвращался. Мы — клоуны, мы либо смешим аудиторию, либо нет <…>. Если бы она сказала «Книга интересна, но я хотела бы определённых изменений», — <…> я бы сдержался и работал бы по принципу Клиент Всегда Прав. <…> Вместо этого она сказала «Книга захватывает, но по причинам, которые я не могу или не хочу объяснять, я не хочу её издавать». <…> Я думаю, что она отвергла книгу исходя из неких смутных критериев литературного снобизма — этот материал не «скрибнеровского сорта»!! Я думаю, что эта мысль торчит наружу из каждой строчки её письма. <…> подобное отношение она выказывала на всём протяжении нашего сотрудничества. Она часто говорила о «дешёвых» книгах и «дешёвых» журналах. <…> Она попросила, чтобы я предложил художника для «Ракетного корабля «Галилео», и я предложил Хьюберта Роджерса. Она <…> написала мне, что имя м-ра Роджерса «было слишком близко связано с довольно дешёвым журналом» — имея в виду «Astounding S-F» Джона Кэмпбелла. Чтобы доказать свою точку зрения, она прислала мне вырванные из журнала листы. Случилось так, что история, которую она выбрала, чтобы послать мне, оказалась одним из моих рассказов, вышедших под именем «Энсон МакДональд», «По собственным следам» — он в то время был перепечатан в «Лучшем в научной фантастике» издательством «Crown». Я похихикал и ничего не ответил. Раз она не сумела узнать мой стиль и была впечатлена исключительно тем фактом, что материал был напечатан на газетной бумаге, я счёл неуместным просвещать её. Я задался вопросом, знала ли она, что я приобрёл свою репутацию в том же самом «дешёвом» журнале и пришёл к выводу, что она, вероятно, не знала и, возможно, не пожелала бы издавать мои вещи, если бы знала об этом. <…> Она крепко вбила себе в голову концепцию того, какой должна быть книга «научной фантастики», хотя она не сможет её сформулировать, и её представления туманны — она не имеет ни технического образования, ни знакомства с корпусом литературы из этой сферы, чтобы иметь чётко определенные критерии. Но, тем не менее, концепция есть, и она звучит примерно так: «Наука имеет дело с машинами, механизмами и лабораториями». <…> Её определение <…> не в состоянии охватить большую часть предметной области, и включает только ту её часть, которая была сильно выработана и теперь содержит лишь низкосортную руду. Спекулятивная фантастика (я предпочитаю этот термин научной фантастике) интересуется ещё социологией, психологией, эзотерическими аспектами биологии, влиянием земной культуры на другие культуры, с которыми мы можем столкнуться, пока покоряем космос и т.д., список можно продолжать бесконечно. Однако, спекулятивная фантастика — это не фэнтези, поскольку она исключает использование чего-то, что противоречит установленным научным фактам, законам природы <…>. Таким образом, «Ветер в ивах» — это фэнтези, но гораздо более невероятные феерии д-ра Олафа Стэплдона являются спекулятивной фантастикой — «научной фантастикой». Я выдал мисс Далглиш историю, которая была строго научной фантастикой по всем принятым стандартам — но она не вписывалась в узкую нишу, которую она обозначила этим термином, и это испугало её — она испугалась, что какой-то другой <…> литературный сноб <…> решит, что она издала что-то из разряда комиксов. Она недостаточно сведуща в науках, чтобы различить Марс, каким его изобразил я, и ту замечательную планету, на которой кишат Флэши Гордоны. Она не смогла бы защититься от подобных обвинений, если бы их выдвинули. Как образец научной фантастики, «Красная планета» — намного более сложная и намного более тщательно проработанная вещь, чем любая из двух предыдущих книг. В тех книгах было немножко откровенно школьной астрономии, на уровне неполной средней школы, и некое сфальсифицированное машиностроение, которое выглядело убедительно лишь потому, что я — инженер-механик и умею сыпать терминами. В этой книге, напротив, имеется обширная база знаний, тщательно подобранная из дюжины различных наук, более сложных и серьёзных, чем описательная астрономия или теория реактивных двигателей. <…> Я не пытался разжевать читателям, <…> потому что она сильно настаивала, чтобы текст получился «не слишком техническим». <…> Я устал кормить её с ложечки, я устал от попыток обучить её дипломатично. <…> Я должен был сражаться как лев, чтобы не дать ей распотрошить мои первые две книги; то, что мальчикам они действительно понравились, — заслуга моего вкуса, а не её. Я читал несколько книг, которые она написала для девочек <…>. Они же невыносимо нудные, тоска смертная. Возможно, девочкам такие вещи ещё подходят, мальчикам нет. Я надеюсь, что на этом мы с нею закончили. Я предпочитаю смириться с потерями, по крайней мере, пока, чтобы отыграться в дальнейшем. И мне не нравятся её грязные мысли по поводу Виллиса. Виллис — один из самых близких моих воображаемых друзей, я любил этого маленького дворняжку, и её поднятые брови приводят меня в бешенство. — 4 марта 1949

If Miss D. had said Red Planet was dull, I would have had no comeback. We clowns either make the audience laugh or we don’t <…>. If she had said, „The book is entertaining but I want certain changes,“ <…> I would have kept my griping to myself and worked on the basis that the Customer Is Always Right. <…> In effect she said, „The book is gripping, but for reasons I cannot or will not define I don’t want to publish it.“ <…> I think she bounced the book from some ill-defined standards of literary snobbishness—it’s not „Scribner’s-type“ material!! I think that point sticks out all through her letter to me. <…> such an attitude has been shown by her all through my relationship with her. She has .spoken frequently of „cheap“ books, „cheap“ magazines. <…> She asked me to suggest an artist for Rocket Ship Galileo; I suggested Hubert Rogers. She <…> wrote me that Mr. Rogers’ name „was too closely associated with a rather cheap magazine“— meaning John Campbell’s Astounding S-F. To prove her point, she sent me tear sheets from the magazine. It so happened that the story she picked to send was one of my „Anson MacDonald“ stories, „By His Bootstraps“—which at that time was again in print in Crown’s Best in Science Fiction. I chuckled and said nothing. If she could not spot my style and was impressed only by the fact that the stuff was printed on pulpwood paper, it was not my place to educate her. I wondered if she knew that my reputation had been gained in that same „cheap“ magazine and concluded that she probably did not know and might not have been willing to publish my stuff had she known. <…> She has fixed firmly in her mind a conception of what a „science fiction“ book should be, though she can’t define it and the notion is nebulous—she has neither the technical training nor the acquaintance with the body of literature in the field to have a clearly defined criterion. But it’s there, just the same, and it reads something like this: „Science has to do with machines and machinery and laboratories.“ <…> Her definition <…> fails to include most of the field and includes only that portion of the field which has been heavily overworked and now contains only low-grade ore. Speculative fiction (I prefer that term to science fiction) is also concerned with sociology, psychology, esoteric aspects of biology, impact of terrestrial culture on the other cultures we may encounter when we conquer space, etc., without end. However, speculative fiction (I prefer that term to science fiction) is also concerned with sociology, psychology, esoteric aspects of biology, impact of terrestrial culture on the other cultures we may encounter when we conquer space, etc., without end. However, speculative fiction is not fantasy fiction, as it rules out the use of anything as material which violates established scientific fact, laws of nature <…>. Thus, Wind in the Willows is fantasy, but the much more incredible extravaganzas of Dr. Olaf Stapledon are speculative fiction—science fiction. I gave Miss Dalgliesh a story which was strictly science fiction by all the accepted standards—but it did not fit into the narrow niche to which she has assigned the term, and it scared her—she was scared that some other <…> literary snob <…> would think that she had published comic-book type of material. She is not sufficiently educated in science to distinguish between Mars as I portrayed it and the wonderful planet that Flash Gordon infests, nor would she be able to defend herself from the charge if brought. As a piece of science fiction, Red Planet is a much more difficult and much more carefully handled job than either of the two books before it. Those books contained a little straightforward descriptive astronomy, junior high school level, and some faked-up mechanical engineering which I could make sound authoritative because I am a mechanical engineer and know the patter. This book, on the other hand, has a planetary matrix most carefully worked out from a dozen different sciences all more complicated and esoteric than descriptive astronomy and reaction engines. <…> I did not attempt to rub the reader’s nose <…> because she had been so insistent on not being „too technical.“ <…> I’m tired of trying to spoon-feed her, I’m tired of trying to educate her diplomatically. <…> I’ve had to fight like hell to keep her from gutting my first two books; the fact that boys did like them is a tribute to my taste, not to hers. I’ve read a couple of the books she wrote for girls <…>. They’re dull as ditch water. Maybe girls will hold still for that sort of things; boys won’t. I hope this works out so that we are through with her. I prefer pocketing the loss, at least for now, to coping with her further. And I don’t like her dirty-minded attitude over the Willis business. Willis is one of the closest of my imaginary friends; I loved that little tyke, and her raised eyebrows infuriate me.

Мне придётся подумать о жалобе «Scribner» по поводу имени автора. Я не вижу, почему добавление имени Элис Далглиш, должно быть препятствием. <…> Вы считаете, что история и теперь почти столь же хороша как раньше. <…> но это не история Хайнлайна; она была денатурирована и лишена зубов. <…> Я думаю, что эта вещь может повредить моей репутации, <…> теперь в ней заложены идеи, которые я категорически не одобряю. — 17 мая 1949

I’ll have to give some thought to the Scribner’s beef over the name. I can’t see why Alice Dalgliesh’s name, tacked on, should be a handicap. <…> you feel that the story is just about as good now as it was before. <…> but it ain’t a Heinlein story; it’s been denaturized, had its teeth pulled. <…> I think it will damage my reputation, <…> it includes ideas of which I violently disapprove.

1950-е

	Мой метод работы таков, что у меня всегда есть дюжина и более историй, над которыми я работаю. — 2 января 1950
	My method of work is such that I always have a dozen or more stories being worked on.

… сентябрьской «Galaxy» с первым выпуском «Кукловодов». Голд, оказывается, накосячил с моей рукописью, вряд ли в ней остался хоть один абзац, который он не «улучшил» — я чуть с ума не сошёл. Сегодня «Galaxy» — превосходный рынок [сбыта для рукописей], <…> но если бы я был фрилансером без литагента, то я бы вполне был готов рискнуть навсегда потерять этот рынок, но разрешить этот вопрос. Я бы сказал ему: «Послушай, ты, придурок, когда мы оба были внештатными авторами, мой рейтинг был намного выше твоего. За всю свою жизнь ты ни разу не написал ни одного классного научно-фантастического рассказа, так какого же чёрта ты решил, что можешь «улучшить» мою рукопись!» <…> мои сюжеты никогда не были новы, я не создатель совершенно новых и замечательных идей, каким был Г. Дж. Уэллс; моя репутация опирается почти исключительно на то, как я рассказываю историю… на мой индивидуальный стиль. — 20 августа 1951

… the September Galaxy with the first installment of The Puppet Masters. Gold turns out to be a copy messer-upper; there is hardly a paragraph which he has not „improved“—and I am fit to be tied. Now Galaxy is an excellent market <…> but if I were freelancing without an agent, I’d be quite willing to risk losing the market permanently in order to settle the matter. What I would like to say to him is: „Listen, you cheesehead, when we were both free-lance writers I had a much higher reputation than you had—in fact you never wrote a number-one science fiction story in your life—so who in hell do you think you are to be ‚improving’ my copy!“ <…> my plots are never novel, I am not an originator of brand-new and wonderful ideas the way H. G. Wells was; my reputation rests almost solely on how I tell a story . . . my individual style. It is almost my entire stock in trade.

	… «Беспокойные Стоуны», <…> на сей раз я пытаюсь сделать бытовую комедию, на этот раз никаких революций и крови — и я нахожу, что комедию писать труднее. О, я очень просто могу поддерживать диалог, состоящий из острот, но персонажи при этом должны что-то делать, что-то важное. Исключив из сюжета космические войны и интриги, я теперь вижу в этом проблему. — 1 декабря 1951
	… Rolling Stones, <…> I am trying to do domestic comedy this time with nothing much in the way of revolutions and blood—and I find comedy harder to write. Oh, I can keep up wisecracking dialog all too easily, but the characters have to do something too, something important. With space warfare and intrigue ruled out by the nature of the story I find that a problem.

… у меня снова «сексуальная» проблема с мисс Далглиш — она решила (со своих олимпийских высот фрейдиста-любителя), что «Беспокойные Стоуны» содержат некоторые по-настоящему вредоносные коннотации. <…> Я сознательно намеревался писать здоровые истории для мальчиков и совершенно не предполагал включать в них разные неоднозначные вещи, которые появляются в моих книгах для взрослых. Кроме того, госпожа Хайнлайн пробежалась по этой книге самым тщательным образом, пытаясь найти в ней то, против чего мисс Далглиш могла бы возразить. И вот, книга ей понравилась, и она подписала на неё контракт — а теперь решила, что она непристойна! Анекдот о вермонтце, который держал корову в качестве домашнего животного, «так же, как Вы могли бы хорошую охотничью собаку», по словам мисс Далглиш, наводил на мысли об «определённых сексуальных аномалиях». Ладно, только меня-то это не наводило ни на какие мысли, за исключением того, что моя жена сделала домашнее животное из соседской лошади, откуда эта история и возникла, и я абсолютно убеждён, что это не навело бы моих мальчиков и девочек ни на какие ужасные мысли. Но я согласился с этой правкой — потому что мы сошлись на том, что анекдот не грязен, но скучен. <…> она способна увидеть фаллическую символику даже в бобовом стебле Джека. <…> д-р Фрейд причинил столько зла, сколько не смогла бы наделать королева Виктория. — 8 марта 1952

… I am again having „sex“ trouble with Miss Dalgliesh—she has decided (from her Olympian heights as an amateur Freudian) that The Rolling Stones contains some really dangerously evil connotations. <…> I consciously intend to write wholesome stories for boys and mean to leave out entirely the sophisticated matters which appear in my writings for adults. In addition, Mrs. Heinlein went over this one most carefully, trying to find things Miss Dalgliesh might object to. When we were both satisfied that it was as pure as Caesar’s wife, we sent it off. I feel sure that you would have returned it to me for revision had you seen anything in it which could have been construed as dirty. So she liked it and signed a contract for it—and now decides that it is dirty. The anecdote about the Vermonter who made a pet of a cow, „—same as you might a good hunting dog—„ Miss Dalgliesh says suggests „certain abnormal sex practices.“ Well, it doesn’t suggest anything to me except that my wife has made a pet out of a horse next door, which was what it was based on—and I am dead certain it won’t suggest anything horrid to my boys and girls. But I gave her a revision—because we decided that the anecdote was not dirty but was dull. <…> she is capable of seeing phallic symbolism in Jack’s beanstalk. <…> Dr. Freud, has done quite as much harm as Queen Victoria ever did.

	Я пишу каждый день, но, честно говоря, рукопись отвратительна. Этот роман, возможно, придётся несколько раз переписывать, после чего достойно похоронить. — 20 июня 1952
	I am writing every day but, frankly, the copy stinks. This novel may involve several rewrites, followed by a decent burial.

	… надеюсь, что несколько дней вдали от постоянно звонящего телефона помогут мне привести в порядок мои мысли по поводу этого романа. (Иногда мне кажется, что летом каждый американец норовит посетить Колорадо-Спрингс!) <…> Эта история в лучшем случае тяготеет к философии; если я сделаю акцент на марсианах, то сюжет тут же ляжет и уснёт. — 16 июля 1952
	… I hope that a few days away from a constantly ringing phone will help me to straighten out this novel in my mind. (Sometimes I think that everyone in the country passes through Colorado Springs in the summer!) <…> This story runs too much to philosophy at best; if I make the Martians all elder souls it is likely to lie right down and go to sleep.

	Я настолько в нём увяз <…>. Когда всё это закончится, в итоге у меня либо вообще ничего не будет, либо я получу свой главный роман. — 10 июня 1953
	I got so bogged down <…>. When I get through I will either have nothing at all, or I’ll have a major novel.

Я думаю, Вам лучше вернуть рукопись книги о путешествиях обратно, чтобы я её закончил. Я провёл целое лето, ожидая её возвращения следующей почтой, угнетённый её незавершённым состоянием и неспособный приступить к работе над чем-то другим. Никогда больше не буду посылать незаконченную рукопись — для меня это всё равно что кто-то читает у меня через плечо. Это мешает мне сосредоточиться на работе у станка. — 30 августа 1954

I think you had better send the travel book manuscript back and let me finish it. I have spent the whole summer expecting it back in the next mail, frustrated by its half-finished condition, and unable to get to work on anything else. I’ll never send out an incomplete ms. again—it is, for me, like having someone read over my shoulder; it keeps me from concentrating on the work in the machine.

Что меня раздражает, так это то, что сегодня накручено вокруг детской литературы. Мои книги не способствуют росту преступности среди несовершеннолетних. И я считаю, что совершенно неважно, делают ли это комиксы ужасов и криминальные телесериалы (возможно). Безусловно, преступность среди несовершеннолетних в некоторых публичных школах Нью-Йорка выглядит постыдно и угрожающе, но решать эту проблему, выискивая мелкие недостатки в подростковых коммерческих изданиях, мне кажется глупым и столь же неуместным, как попытки лечить рак тоником для волос. И тем не менее эта ловля блох продолжается с нешуточным рвением. <…> бдительные опекуны юной морали не хотят видеть живые характеры, они хотят ангелов во плоти, которые никогда не шалят и которые неизменно почтительны ко всем избитым лозунгам и табу наших современных, Освящённых Небесами племенных обычаев. <…> Я гордился тем, что был автором «Scribner», но вся эта гордость ушла, когда я обнаружил, что они не гордятся мной. <…> Я пренебрегал текстами для взрослых, чтобы не пропускать ежегодные сроки выпусков моих детских книг <…>. Но отклик на этот цикл был настолько горячим, что я уделил ему первостепенное значение. — 8 октября 1954

What irks me are the very conditions of writing for kids at the present time. My books do not cause juvenile delinquency; I consider it irrelevant that horror comics and crime television (may possibly) do so. Obviously, the juvenile delinquency in some New York City public schools is disgraceful and dangerous—but to tackle the matter by searching for minute flaws in teenage trade books strikes me as silly and as inappropriate as treating cancer with hair tonic. Yet this fluff-picking goes on with unhumorous zeal. <…> watchful guardians of youthful morals do not want live characters, they want plaster saints who never do anything naughty and who are always respectful toward all the shibboleths and taboos of our present-day, Heaven-ordained tribal customs. <…> I have taken great pride in being a Scribner’s author, but that pride is all gone now that I have discovered that they are not proud of me. I have neglected adult writing in order never to miss getting my annual boys’ books in on time <…>. But the response to the boys’ series has been so warm that I have given them priority.

… «Школа» <…>. В этой книге я не использовал нечеловеческого персонажа в качестве главного героя, потому что в ней много убивают животных… совершенно оправданно, разумеется, но я опасался вызвать ненужное сочувствие, если рассказ будет переключаться на нечеловеческую точку зрения, потому что нужно показывать их убийство ради мяса. В следующей у меня, несомненно, будет преемник Виллиса, Луммокса и т. д. — 1 февраля 1955

… Schoolhouse <…>. I did not use a central nonhuman character in this book because the book is filled with the killing of animals . . . all perfectly legitimate, of course, but I was afraid of questionable empathy if I let this story shift at any point to a nonhuman viewpoint in view of the necessity of showing them 53 killing for meat. In my next one I will no doubt have a successor to Willis, Lummox, etc.

	… мне на самом деле никогда эта вещь не нравилась, несмотря на сильную и новую тему. — 23 февраля 1955
	… I was never truly happy with it, despite a strong and novel theme.

… «Время для звёзд». <…> Раньше [Далглиш] жаловалась, что в «Беспокойных Стоунах» я лишил их рынка Вооружённых сил, сделав близнецов в начале истории на два года младше призывного возраста, несмотря на то, что им было уже по восемнадцать, когда история закончилась. Поэтому в новой книге я предусмотрительно сделал мальчика выпускником средней школы, что подразумевает восемнадцатилетнего — и теперь она мне говорит, что он слишком стар! — 9 марта 1956

… Time for the Stars. <…> She complained that I had lost them the Armed Services market in Rolling Stones by making the twins two years under draft age when the story opened, even though they were eighteen when the story closed. So in this story I very carefully made the boy just graduating from high school with an implied age of eighteen—and he is too old, she tells me.

Я с неизбежностью пишу научную фантастику, руководствуясь единственным принципом, принципом экстраполяции и перемен — но как только моя вещь попадает к редактору, <…> её начинают проверять на соответствие куда более древним принципам, которые гласят, что наша нынешняя культура в высшей степени безупречна, и я не должен лезть своими грязными руками ни к одной из её деталей, которые дороги сердцу любого критика, который может прочитать мою историю. — 17 мая 1957

I necessarily write science fiction by one theory, the theory of extrapolation and change—but once it reaches the editor <…> it is tested by an older theory, the notion that this our culture is essentially perfect and I must not tinker with any part of it which is dear to any possible critic who may see the story.

	… у меня ушёл ровно один день, чтобы написать <…> «Все вы зомби» «Все вы зомби» <…>. Надеюсь, в этом рассказе я достиг самых крайних пределов в теме временных парадоксов. — 5 декабря 1958
	… „All You Zombies“ <…> took me exactly one day to write <…>. I hope that I have written in that story the Farthest South in time paradoxes.

… «Звёздный солдат» <…> — не подростковый, это «взрослый» роман о восемнадцатилетнем парне. Я написал его, исключив всякую резню и постельные сцены, так что мисс Далглиш может предложить его в одном списке с другими моими книгами, но всё же это не детская приключенческая история. На сей раз я следовал своей собственной теории, что интеллектуальная молодёжь на самом деле интересуется серьёзными вещами больше, чем их родители. — 10 января 1959

… Starship Soldier <…> is not a juvenile; it is an adult novel about an eighteen-year-old boy. I have so written it, omitting all cleavage and bed games, such that Miss Dalgliesh can offer it in the same list in which she has my other books, but nevertheless it is not a juvenile adventure story. Instead I have followed my own theory that intelligent youngsters are in fact more interested in weighty matters than their parents usually are.

1960-е

Однажды мисс Далглиш сказала мне, что именно мои книги поддерживают её отдел в плюсах. И вот я предлагаю тринадцатую книгу… и её отклоняют. Маленькой небрежной записочкой, уж лучше б тогда прислали формальный бланк с отказом, поскольку она была столь же холодна, сколь информативна. <…> [Джордж МакСи] сказал мне, что это было совместное решение, в процессе которого несколько редакторов прочитали мою рукопись <…> и что сам Скрибнер участвовал в её отклонении. Судя по записям моих роялти, я подозреваю, что мои книги принесли м-ру Скрибнеру что-то около 50 000–100 000$ (а «грязными» гораздо больше). Для его фирмы это были совершенно халявные бабки… и они всё ещё поступают. И, несмотря на это, спустя годы и годы весьма выгодного сотрудничества, м-р Скрибнер позволил меня «уволить» с меньшим количеством церемоний, чем он использовал бы при увольнении своего курьера… ни слова от него, ни даже намёка, что ему не плевать, останусь я с ними или нет. <…> Писатели слышат много пустой болтовни о том, насколько рискован книготорговый бизнес, и о том, как престижные дома (типа «Scribner») издают книги, на которых могут потерять деньги, только для того, чтобы поддержать автора — в надежде компенсировать потери за счёт остальной части списка своих авторов. <…> Мне кажется, что если бы всякое ханжеское дерьмо, которое они отгружают, типа «дать шанс автору», что-то значило бы в реальности, то сам м-р Скрибнер сказал бы своему редакционному правлению: «Возможно, это не лучшая книга, какую м-р Хайнлайн когда-либо делал, возможно, она даже провалится, и на сей раз мы потеряем на нём немного денег. Но его книги имели устойчивую продажу в прошлом, и мы должны рискнуть и дать ему шанс». <…> Но если м-р Скрибнер чувствовал, что он просто не может её издать, я думаю, что обстоятельства требовали от босса <…> проявить минимум формальной вежливости. <…> Лертон, я развил эту тему только потому, что в последних своих письмах Вы несколько раз упомянули, что новый молодёжный редактор в «Scribner» страстно желает моего «возвращения». Поэтому я счёл нужным объяснить, почему я туда не вернусь. — 19 сентября 1960

At one time Miss Dalgliesh told me that my books had kept her department out of the red. So I offer a thirteenth book . . . and it is turned down with a brisk little note which might as well have been a , printed rejection slip, for it was just as cold and just as informative. <…> [George McC] told me that it had been a joint action, in which several of the editors had read my ms <…> and that Scribner himself had joined in rejecting it. Based on my royalty records I conjecture that my books have netted for Mr. Scribner something between $50,000 and $100,000 (and grossed a great deal more). They have been absolutely certain money-from-home for his firm . . . and still are. Yet after years and years of a highly profitable association, Mr. Scribner let me be „fired“ with less ceremony than he would use in firing his office boy . . . not a word out of him, not even a hint that he gave a damn whether I stayed with them or not. <…> Writers hear a lot of prattle about how speculative the trade book business is and how prestige houses (such as Scribner’s) will publish a book which might lose money because the author should be encouraged—and hope to make it up on the rest of their list. <…> It seems to me that, if the pious crap they hand out about „taking a chance“ on authors actually meant anything, Mr. Scribner himself would have said to his editorial board: „Maybe this isn’t the best book Mr. Heinlein has ever done—possibly it will even flop and we’ll lose a little money on him this time. But his books have been steady sellers in the past and we’ll have to give him the benefit of the doubt.“ <…> But if Mr. Scribner felt that he simply could not publish it, I think the circumstances called <…> a minimum of formal politeness. <…> Lurton, I have elaborated this matter because, in several letters lately, you have pointed out that the new juvenile editor at Scribner’s is anxious „to welcome me back.“ So I have explained why I am not going back.

«Человек с Марса» — это моя попытка вырваться из смирительной рубашки, одно из моих собственных изобретений. Я устал от того, что известен только как «ведущий автор детских книг» и ничего больше. Правда, эти подростки платили неплохо… <…> но, как сказала бы одна слишком успешная шлюха: «Их лестница меня доконает!» <…> Но теперь я хочу понять, могу ли я писать о взрослых делах для взрослых и публиковать подобные вещи. <…> Тот успех, который у меня был, пришёл потому, что я был оригинален, а не потому, что писал «безопасные» вещи <…>. В бульварной НФ я сразу же двинулся на вершину, писал о социологии, сексе, политике и религии в то время (1939), когда все эти предметы были табу. Позже я прорвался в глянцевые журналы с научной фантастикой, когда считалось само собой разумеющимся, что НФ — это дешёвое чтиво и ничего больше. <…> мой первый подростковый роман считали издательским экспериментом — и довольно рискованным. — 10 октября 1960

The Man from Mars is an attempt on my part to break loose from a straitjacket, one of my own devising. I am tired of being known as a „leading writer of children’s books“ and nothing else. True, those juveniles have paid well—<…> but, like the too-successful whore: „Them stairs is killing me!“ <…> But now I would like to find out if I can write about adult matters for adults, and get such writing published. Such success u» I have had has come from being original, not from writing „safe“ stuff <…>. In pulp SF I moved at once to the top of the Held by writing about sociology, sex, politics, and religion at u time (1939) when those subjects were all taboo. Later I cracked the slicks with science fiction when it was taken for granted that SF was pulp and nothing but pulp. <…> my first juvenile was considered an experiment by the publisher—and a rather risky one.

Эта история — кейбелловская сатира на религию и секс, это даже при самом пылком воображении далеко не научная фантастика. Если я начну вырезать религию и секс, я очень боюсь, что закончу безалкогольным мартини. Я знаю, что история шокирует <…>. Эта история должна показать полностью свободный (в смысле философских клише) взгляд на современную человеческую культуру с нечеловеческой точки зрения Человека с Марса. В соответствии с этой установкой, я ни одну вещь не признаю само собой разумеющейся и волен раскритиковать всё, что угодно <…>. Но, помимо двух дюжин несерьёзных сатирических нападок, есть две главные цели, которые я атакую, две самые большие, самые жирные священные коровы, два неявных допущения нашей Западной культуры, которые каждый автор обязан признавать хотя бы на словах, одно относительно религии, другое — относительно секса. Что касается религии, то первая аксиома Западной культуры — это концепция личностного Бога. Вам разрешено оспаривать любой аспект религии, кроме этого. Если вы попытались это сделать, вы становитесь плюсплюс антихорошим мыслепреступником. В вопросах секса наша первая культурная аксиома гласит, что единственным приемлемым вариантом является моногамия. Автору разрешено сколько угодно писать об изнасилованиях, инцесте, прелюбодеянии и специфических извращениях… если при этом он намекает, что все эти вещи, безусловно, греховны или, по крайней мере, социально неприемлемы — и что за них придётся расплачиваться <…>. (Почему цензоры ополчились против леди Чаттерлей и её любовника? Причиной были отнюдь не их поднадоевшие односложные слова, а тот факт, что им нравилось прелюбодеяние — и оно сошло им с рук — и после они жили долго и счастливо.) <…> Моя книга говорит: личностный Бог недоказуем, маловероятен, а вся современная теология — суеверная болтовня, оскорбительная для зрелого ума. Но атеизм и «научный гуманизм» являют собой такой же вздор, только в зеркальном отображении, и столь же отвратительный. Агностицизм интеллектуально более приемлем, но только тем, что признаёт своё невежество, полное интеллектуальное банкротство и сдаётся. Все прочие религии <…> столь же нелепы <…>. Но я не предлагаю готовых решений, потому что у меня их нет, нет ни одного — для интеллектуально непредвзятого читателя. Тот пантеистический, мистический рефрен «Ты есьм Бог!», который пронизывает книгу, предлагается не в качестве Символа веры, но как тезис экзистенциалиста о личной ответственности, лишённой всего божественного. Он означает: «Не взывай к милосердию Бога, Отца небесного, маленький человек, потому что его нет дома, и никогда не было дома, и вообще ему на всё плевать. То, что с тобой происходит, счастлив ты или несчастен, жив или мёртв — сугубо твоё личное дело, а вселенной ты до лампочки. На самом деле, возможно, ты и есть вселенная, и сам — единственная причина всех своих неприятностей. Ну а в лучшем случае ты можешь надеяться на дружбу своих друзей, не более божественных (или столь же божественных), как ты сам. Так что брось хныкать и прими с мужеством — «Ты есьм Бог!» Относительно секса моя книга говорит: секс — это чертовски забавно, в любом аспекте не постыдно и совсем не священно. <…> Желание м-ра Кэди, чтобы я устранил первое «чудо» исчезновения, <…> порождает сравнимую по величине серьёзную литературную проблему. <…> Эта сцена порождает все последующие чудеса в сюжете, их множество. Допустим, я соглашусь, что «чудеса» — негодный материал, но чтобы убрать их, я должен выбросить последние 700 страниц рукописи, т. е. написать совершенно другую историю. Чудеса служат универсальным «доказательством». Без них Человек с Марса не сможет завербовать на свою сторону <…> никого! <…> (Я думал, что выбрал сравнительно простенькое чудо, поскольку выбирал из тех, которые были теоретически и математически возможны… <…> если бы я прикрыл это чудо выдуманным электронным прибамбасом, то у меня и слон бы «исчез» — и никто бы не пикнул.) <…> Впервые в своей жизни я предавался роскоши писать, не косясь одним глазом на табу, рынок и т. п. — 21 октября 1960

This story is Cabellesque satire on religion and sex, it is not science fiction by any stretch of the imagination. If I cut out religion and sex, I am very much afraid that I will end with a nonalcoholic martini. I know the story is shocking <…>. This story is supposed to be a completely free-wheeling look at contemporary human culture from the nonhuman viewpoint of the Man from Mars (in the sense of the philosophical cliché). Under it, I take nothing for granted and am free to lambaste anything <…>. But, in addition to a double dozen of minor satirical slants, the two major things which I am attacking are the two biggest, fattest sacred cows of all, the two that every writer is supposed to give at least lip service to: the implicit assumptions of our Western culture concerning religion and concerning sex. Concerning religion, our primary Western cultural assumption is the notion of a personal God. You are permitted to argue every aspect of religion but that one. If you do, you are a double-plus ungood crime-thinker. Concerning sex, our primary cultural assumption is that monogamy is the only acceptable pattern. A writer is permitted to write endlessly about rape, incest, adultery, and major perversion . . . provided he suggests that all of these things are always sinful or at least a social mistake—and must be paid for <…>. (The thing the censors had against Lady Chatterley and her lover were not their rather tedious monosyllables, but the fact that they liked adultery—and got away with it— and lived happily ever after.) <…> My book says: a personal God is unprovable, most unlikely, and all contemporary theology is superstitious twaddle insulting to a mature mind. But atheism and „scientific humanism“ are the same sort of piffle in mirror image, and just as repugnant. Agnosticism is intellectually more acceptable but only in that it pleads ignorance, utter intellectual bankruptcy, and gives up. All the other religions <…> are just as silly <…>. But I don’t offer a solution because there isn’t any, not to an intellectually honest man. That pantheistic, mystical „Thou art God!“ chorus that runs through the book is not offered as a creed but as an existentialist assumption of personal responsibility, devoid of all godding. It says, „Don’t appeal for mercy to God the Father up in the sky, little man, because he’s not at home and never was at home, and couldn’t care less. What you do with yourself, whether you are happy or unhappy—live or die—is strictly your business and the universe doesn’t care. In fact you may be the universe and the only cause of all your troubles. But, at best, the most you can hope for is comradeship with comrades no more divine (or just as divine) as you are. So quit sniveling and face up to it—„Thou art God!“ Concerning sex, my book says: sex is a hell of a lot of fun, not shameful in any aspect, and not a bit sacred. <…> Mr. Cady’s wish that I eliminate the first „miracle,“ <…> causes almost as much literary difficulty. <…> That scene establishes all the other miracles in the story, of which there are dozens. Now I will stipulate that „miracles“ are bad copy—but if I eliminate them, I must throw away the last 700 pages of the ms.— i.e., write an entirely different story. Miracles are the „convincer“ throughout. Without them the Man from Mars cannot recruit <…> nobody! <…> (I thought I had picked a comparatively slide-down-easy miracle, in that I picked one which has a theoretical mathematical inherent possibility… <…> if I had trapped out that miracle with fake electronic gadgetry I could have „disappeared“ an elephant without a squawk.) <…> For the first time in my life I indulged in the luxury of writing without one eye on the taboos, the market, etc.

	Когда я закончил эту вещь и перечитал её, я понял, что её никогда в жизни никуда не продать, и Джинни со мной согласилась. Но Вы сделали это. Спасибо. Если на этот раз всё получится, я могу попытаться написать ещё несколько независимых историй. Если будет провал, я, возможно, вернусь к вещам, которые умею пристраивать на рынок. — 4 декабря 1960
	When I finished it and reread it, I did not see how in hell you could ever sell it, and neither did Ginny. But you did. Thank you. If this one is successful, I may try to write some more, free-wheeling stories. If it flops, perhaps I will go back to doing the sort of thing I know how to tailor to the market.

… эта [книга] является самой сложной историей, которую я когда-либо писал, полная биография от рождения до смерти, с самым сложным сюжетом и с наибольшим числом полностью прописанных персонажей. Об этом нужно рассказывать в объёмах «Энтони Адверса» (который занимал 575 000 слов!): я удивлён, что мне удалось ужать её до 160 000. <…> Пожалуйста, передайте *** — что я старый добрый джентльмен, и что «Э» в середине моего имени означает «Эбенизера Скруджа», и что на свои добытые нечестным путём богатства я прикупил новый морозильник, в котором зарезервировал для него место. — 27 января 1961

… it is the most complex story I have ever written, a full biography from birth to death, with the most complex plot and with the largest number of fully drawn characters. It needs to be told at the length of Anthony Adverse (which ran 575,000 words!): I am surprised that I have managed to sweat it down to 160,000. <…> Please tell ——— that I am a kindly old gentleman and that the „A.“ in the middle of my name stands for „Ebenezer Scrooge“ and that I am buying a new freezer with my ill-gotten wealth to make room for him.

У меня на руках около дюжины писем от школьников и учеников колледжа, которые просят меня помочь им с курсовыми работами — <…> постоянно получаю письма с длинным перечнем вопросов… ответы на которые им были нужны в прошлую среду <…>. Чёрт, один мальчик из колледжа даже позвонил мне из Западной Вирджинии, он хотел продиктовать мне вопросы по телефону и чтобы я ответил на них курьерской авиапочтой, иначе он завалит свой курс английского языка. — 17 марта 1961

I’ve got about a dozen letters on hand from high school and college kids, asking me to help them on term papers—<…> receiving letters accompanied by long lists of questions . . . which they want answered last Wednesday <…>. Hell, one college boy even phoned me from West Virginia, wanted to read me the questions over the phone and have me answer them airmail special—otherwise he was going to flunk his English course.

Действительно ли «Подди» — подростковый роман? Я вообще об этом не задумывался, но догадываюсь, что он нарушает многочисленные табу рынка детской литературы. Он кажется мне тем, что шведы называют «кадетской» книгой — целевая аудитория чуть старше тинейджеров, плюс те взрослые и подростки, которые могут получать от таких книг удовольствие, — но американский книжный рынок не признаёт такую категорию. <…> Лертон, вот уже несколько лет я просто пишу истории, без оглядки на рынок, пишу, не следуя никаким критериям, храня непоколебимое убеждение, что история, которая мне интересна, и её развязка, которая меня удовлетворяет, будут интересны и удовлетворят достаточный процент читателей, чтобы сделать эту историю коммерчески годной к употреблению. <…> О, я могу за пару часов приделать к последней главе «счастливую» концовку — <…> это будет всё равно что переделать «Ромео и Джульетта», чтобы юные влюблённые «жили долго и счастливо». <…> Истинная трагедия этой истории кроется в характере матери, очень успешной работающей женщины, которая не нашла времени, чтобы воспитать своих собственных детей — и тем самым позволила своему сыну вырасти инфантильным монстром. Он больше не часть рода человеческого и безразличен к благополучию других… пока смерть его собственной сестры не падает на него грузом вины, вины, от которой он уже никогда не сможет избавиться, и это дарит некоторую надежду, что теперь он, возможно, повзрослеет. Я мог бы заявить, что суть истории в том, что смерть является единственным местом назначения для всех нас, и что единственная долгосрочная перспектива для любого взрослого человека — в детях, и что для этого им нужно вырасти, повзрослеть и выбросить детские игрушки. Но я не мог сказать этого вот так прямо <…> и мне показалось, что мне нужна смерть Подди, чтобы выразить всё это. Если Подди получит свой кусок пирога и съест его, <…> если этот маленький монстр, её брат, выйдет из передряги невредимым, чтобы продолжить свою умную, но асоциальную карьеру, если их мать минуют неприятные последствия её пренебрежительного отношения к воспитанию детей, тогда мой рассказ — всего лишь цепочка умеренно авантюрных эпизодов. — 10 марта 1962

Is Poddy a juvenile? I didn’t think of it as such and I suggest that it violates numerous taboos for the juvenile market. It seems to me that it is what the Swedes call a „cadet“ book—upper teenage, plus such adults and juveniles as may enjoy it—and the American trade book market does not recognize such a category. <…> Lurton, for several years now I have been writing just stories, with no eye on the market, and have been writing them with no criterion save the fixed belief that a story which interests me, and the solution of which satisfies me, will interest and satisfy a sufficient percentage of readers to make the story commercially usable. <…> Oh, I could revise that last chapter to a „happy“ ending in about two hours—<…> something like revising Romeo and Juliet to let the young lovers „live happily ever after.“ The true tragedy in this story lies in the character of the mother, the highly successful career woman who wouldn’t take time to raise her own kids—and thereby let her son grow up an infantile monster, no real part of the human race and indifferent to the wellbeing of others . . . until the death of his sister, under circumstances which lay on him a guilt he can never shake off, gives some prospect that he is now going to grow up. I could state that the theme of the story is that death is the only destination for all of us and that the only long-range hope for any adult lies in the young—and that this double realization constitutes growing up, ceasing to be a child and putting away childish things. But I can’t say it that baldly <…> and it seemed to me that I needed Poddy’s death to say it at all. If Poddy gets to have her cake and eat it too, <…> if that little monster, her brother, gets off unscathed to continue his clever but asocial career, if their mother gets away with neglecting her children’s rearing without having it backfire on her—then the story is just a series of mildly adventurous incidents, strung together.

	Если я проповедую открыто, я получаю жалобы от Джинни, от Вас, от редактора и, в своё время, от читателей… а я слишком склонен проповедовать. — 23 марта 1962
	If I preach overtly, I get complaints from Ginny, you, the editor, and in time the readers . . . and I’m all too prone to preach.

«Carson Roberts, Inc.», рекламная фирма, которая занимается подготовкой этих коротких научно-фантастических рекламных рассказиков для «Hoffman Electronics» <…> донимала меня несколько месяцев, чтобы я написал для них рассказ в 1200 слов. <…> а у меня и в мыслях не было писать НФ в 1200 слов для кого бы то ни было за любую цену. Такой объём плохо подходит для жанра. Но они продолжали поднимать цену, от 250$ до 500$, а затем до 750$ — и я попытался заставить их заткнуться, обрисовав им в одном абзаце, насколько слабым должен быть НФ-рассказ, чтобы уложиться в 1200 слов… после чего они утвердили этот абзац в качестве плана и попросили, чтобы я начинал над ним работать. — 9 мая 1962

Carson Roberts, Inc., the advertising firm which has been preparing these short-short science-fiction ads for Hoffman Electronics <…> have been bothering me for months to do a 1,200-word story for them. <…> and I had no intention of writing 1,200 words of SF for anybody at any price. Such length is poorly suited to the genre. But they kept raising the price, from $250 to $500 and then to $750—and I tried to shut them up by outlining in one paragraph how feeble a SF story would have to be to be told in 1,200 words . . . whereupon they accepted the outline and asked me to go ahead.

	… [не] предлагать рукописи Джону Кэмпбеллу, который их завернёт (он отверг обоих моих последних победителей «Хьюго»), а потом ещё и вынудит пробираться через десяток страниц высокомерных оскорблений, в которых будет объяснять, почему моя история нехороша. — 9 марта 1963
	… [not] offering copy to John Campbell, having it bounced (he bounced both of my last two Hugo Award winners)—and then have to wade through ten pages of his arrogant insults, explaining to me why my story is no good.

… постоянный поток посетителей шёл всё лето, друзья, родственники, читатели плюс несколько представителей НФ-фэндома — и никого из них мы не приглашали, даже родственников или друзей… Тут у нас курорт, летом всё затоплено людьми, и если я отключал телефон, они звонили в дверь. Я больше никогда не буду пытаться писать в Колорадо-Спрингс между 1 июня и 1 сентября; это слишком сильно смахивает на попытку писать под крылом прогревающего моторы «Боинга». — 10 августа 1963

… visitors, a steady flood of them all summer long, friends, relatives, and readers, plus some of the organized science fiction fans—and none of them invited, not even the relatives nor any of the friends. . . . This place being a resort, people simply pour through here in the summer and if I shut off the phone, they ring the doorbell. I don’t ever intend to try to write a story in Colorado Springs again between June 1st and September 1st; it is too much like trying to write directly under a busy three-holer.

Письмо, <…> типичное для почты поклонников, довольно милое, но в нём снова всё те же заезженные слова, а я так устал отвечать на них, я словно старая шлюха снова и снова взбираюсь по той же лестнице. <…> В дополнение к программе по чрезвычайному сокращению переписки с поклонниками я решил вообще не делать ничего, что мне не хочется делать. Больше никаких публичных выступлений, даже для библиотекарей. Больше никаких интервью для школьников — кроме как по телефону. <…> Больше никаких перерывов в работе (пишу я или замешиваю цементный раствор), чтобы привечать незнакомцев <…>. Больше не буду возиться с присланными мне по почте книгами, которые я не заказывал и не хотел читать, — и в том числе с книгами, которые присылает «Putnam» и его дочерние компании, поскольку отдел продвижения, похоже, считает, что любой изданный в «Putnam» автор обязан по первому требованию выступать в качестве бесплатного рецензента и по свистку выдавать благожелательные отзывы на что угодно. (Они выпускают много хороших книг, но никогда мне их не присылают; вместо этого от них приходит всякое говно, которое вообще не должно было попадать в печать.) Больше никаких благодарностей за присланные мне фэнзины — для большинства из них это просто повод поклянчить бесплатную рукопись. <…> Долгие годы незнакомцы всё больше и больше пожирали моё время. Дошло до того, что если дать им волю, всё моё рабочее время будет впустую потрачено на нужды посторонних людей. Так что я вынужден принимать строгие меры — и если это сделает меня грубым сукиным сыном, пусть. На сегодня мой остаточный жизненный ресурс — лет семнадцать <…>. И я не позволю, чтобы оставшиеся годы у меня оттяпали и растратили на пустяки тысячи безликих незнакомцев, которые, похоже, чувствуют себя вправе требовать этого от любого полуобщественного деятеля. — 6 мая 1964

The letter <…> typical of fan mail-pleasant but with the same old phrases over and over again, and I get as tired of answering them as an old whore gets of climbing those stairs. <…> To supplement this greatly reduced program on fan mail I am resolved not to do anything I don’t want to do. No more public speeches, not even for librarians. No more interviews given to school kids—other than by telephone. <…> No more breaking off my work (whether writing or mixing cement) to visit with strangers <…>. No more messing around with books I don’t want to read sent to me, unsolicited, in the mails—and this includes books sent to me by Putnam and its associated companies, as the promotion department seems to feel that any Putnam-published writer should be willing at any time to act as an unpaid reviewer and source of trained-seal favorable testimonials. (They put out a lot of good books, but they never send me those books; they send me little stinkers that should never have been published.) No more acknowledgments of fan magazines sent to me—it simply results in more of them and requests for free copy. <…> More and more, over the years, strangers have been nibbling away at my time. It has reached the point where, if I would let them, all of my working time would be wasted on the demands of strangers. So I am lowering the boom on all of it— and if this makes me a rude son of a bitch, so be it. My present life expectancy is seventeen years <…>. But I am not going to let those remaining years be nibbled away and wasted by the trivia that some thousands of faceless strangers seem to feel is their right to demand from anyone in a semipublic occupation.

	… «Сатурн» — самый чудовищно огромный монстр, какого только можно вообразить, и я не верю, что русские смогут сделать вещи масштаба нашего проекта «Аполлон». Я по-настоящему верю, что мы доставим человека на Луну в этом десятилетии, перспективы хорошие. — 11 декабря 1964
	… the Saturn is the most monstrous big brute imaginable and I do not believe that the Russians can do things on the scale of our Apollo project. I do believe we will have a man on the moon this decade; progress looks good.

Почта от поклонников этой книги только увеличивается, <…> и это явно работает довольно мощная устная реклама. Недавно я узнал, что её считают «Новым Заветом» — и обязательной к прочтению — в одном экстравагантном культе, который называется «Kerista». <…> А прямо на прошлой неделе я был поражён, обнаружив весьма хвалебный обзор «Чужака» на целую страницу в <…> глянцевом нудистском журнале — ссылка на статью была вынесена на обложку… А в горных штатах есть компания под названием «Serendipity, Inc», которая серьёзно намерена субсидировать образование — они используют слова «раздели воду» и другие фразы из книги в качестве корпоративных слоганов. <…> И почти каждый день я получаю письма от людей, которые утверждают, что видят во мне своего рода духовного наставника. (Я держусь от таких подальше!) В общем, круги на воде разошлись удивительно далеко <…>. (Меня вполне устроят просто деньги в тумбочке, и, пожалуйста, без всяких культов.) — 9 октября 1966

The fan mail on this book has been steadily increasing <…> and it clearly is enjoying quite a lot of word-of-mouth advertising. I recently learned that it was considered the „New Testament“—and compulsory reading—of a far-out cult called „Kerista.“ <…> And just this past week I was amazed to discover a full-page and very laudatory review of Stranger in <…> a slick nudist magazine—with the review featured on the cover. . . . And there is an organization in the mountain states called „Serendipity, Inc.,“ which has as its serious purpose the granting of scholarships—but which has taken over „water sharing“ and other phrases from the book as lodge slogans, sorta. <…> And almost daily I am getting letters from people who insist on looking at me as some sort of a spiritual adviser. (I fight shy of them!) All in all, the ripples are spreading amazingly <…>. (I’ll settle for cash at the bedside; I want no part of the cults.)

Надеюсь, у Вас не возникло впечатления, что основной интерес к «Чужаку» испытывают подростки? Конечно, всё может быть, но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Иначе мне придётся пить цикуту за то, что «учил, что чем хуже, тем лучше, и развращал земную молодёжь». <…> Лертон, сам-то я меньше всего боюсь развратить подростков этой страны, это невозможно сделать. В массе своей они намного более искушённые, чем их родители. В старших классах они начинают курить, пить, заниматься фелляциями и куннилингусом, к выпускному они осваивают позу 69 и переходят к коитусу, марихуане и «колёсам», при поступлении в колледж садятся на контрацептивы и присоединяются к Новым левым — или, по крайней мере, подвергаются искушению всеми этими вещами в своё время, а иногда и в более юном возрасте. Вдобавок к этому ЛСД и другие наркотики, если они того пожелают. <…> Если они воздерживаются, то делают это исключительно добровольно, а вовсе не потому, что у них не было возможности приобщиться. А их родители редко о чём-либо догадываются… — 3 февраля 1967

Did I give you the impression that the principal interest in Stranger was from teenagers? It may be, but I hope not and do not think so. I might be forced to drink hemlock for „teaching that the worse is the better part and corrupting the youth of the land.“ <…> Lurton, I myself am not the least afraid of corrupting the teenagers of this country; it can’t be done. They are far more sophisticated, as a group, than are their parents. They take up in junior high school smoking, drinking, fellatio, cunnilingus, and soixante-neuf, and move on to coition, marijuana, and goof balls during senior high school, then get the Pill and join the New Left when they enter college—or at the very least are exposed to these things at these ages and sometimes earlier. Plus LSD and other drugs if they wish. <…> If they refrain, it is voluntary, not because they haven’t been exposed. But their parents rarely know this…

	«Чужак» — волшебная сказка; если она развлекла читателя, он получил то, за что заплатил. Если он получил кое-что сверх того, это — бесплатный бонус. — 17 ноября 1967
	Stranger is a fairy tale; if it amuses the reader, he has received what he paid for. If he gets something more out of it, that’s a free bonus.

	… ситуация с почтой поклонников вышла из-под контроля. За последние пять лет её объем утроился, если не больше. <…> среди них нет ни к чему не обязывающих писем от незнакомцев, это всё почта поклонников плюс бесконечные просьбы посетить, выступить, пожертвовать рукопись, посоветовать начинающему автору… — 4 июня 1969
	… the fan mail situation has gotten out of hand. In the past five years the volume has tripled, or more. <…> it is not—unsolicited letters from strangers, fan mail plus endless requests for me to go here, speak there, donate mss., advise a beginning writer…

Настолько, насколько я смог узнать, задавая вопросы моим коллегам, я получаю гораздо больше почты, чем любой из моих коллег — ни один из них, похоже, не считает почту поклонников какой-то проблемой. <…> Такого рода письма вовсе не редкость; в начале весны я получил одно от двух студентов из Оксфордского университета, Англия, они хотели приехать сюда этим летом и остаться на неопределённое время; ещё одно я получил от шести студентов из Университета Темпл, которые хотели приехать сюда на рождественские каникулы, разбить лагерь на берегу и видеть меня каждый день. — 13 июня 1969

As near as I can find out from inquiries made to other colleagues, I get far more mail than any of my colleagues—for none of the others seems to find fan mail any problem. <…> For this sort of letter is not at all uncommon; I got one from two students at Oxford University, England, earlier this spring, who wanted to come here this summer and stay an indefinite time; I got one from six students at Temple University who wanted to drive here on their Christmas vacation, camp on the beach, and see me every day.

Перевод

С. В. Голд, 2012, 2021

О «Ворчании из могилы»

	Больше всего завораживает автопортрет, который вырисовывается из книги, и то, как он контрастирует с многолетним публичным образом Хайнлайна. <…> прототипом его собственного Компетентного Человека, способного с одинаковой лёгкостью управлять кораблём, прокладывать курс, устанавливать унитаз или писать бестселлер; философом, моралистом, человеком высокого патриотизма и непоколебимых принципов, сурового, сильного и несгибаемого. Вместо этого Хайнлайн показывает себя неуверенным, нерешительным, непоследовательным и порой неправдивым по отношению к самому себе. <…> особенно показательна переписка <…> о его отношениях со Scribner’s, издателем его первой дюжины романов для юношества, <…> и письма редактору, <…> Элис Далглиш, и ясно, что Хайнлайн презирал её, считал, что она не понимает научной фантастики и испортит его книги. И всё же он всегда вносил в них изменения, которые она требовала. Это можно было бы оправдать во имя профессионализма, <…> если бы касалось только литературных вопросов. Но это затрагивало <…> вопросы Высоких Принципов Хайнлайна. <…> «Ворчание из могилы» — это кладезь информации, но внимательное прочтение выявляет некоторые странные пробелы. А также, подозреваю, попытки переписать историю. Например, хотя есть много информации о публикациях Хайнлайна издательствами Scribner’s и Putnam’s, в тексте нет упоминания о более ранних издательствах… <…> чтобы восстановить честность «Ворчания», лучше держать под рукой другие источники. Или же большую полную солонку.
	What most fascinates is the self-portrait that emerges, and the way in which it contrasts with Heinlein’s long-standing public persona. <…> the prototype of his own Competent Man, able to navigate a ship, plot a trajectory, install a commode, or write a best-selling novel with equal facility; philosopher, moralist, man of high patriotism and unbending principle, stern, strong and unflinching. Instead, Heinlein reveals himself to be insecure, uncertain, inconsistent, and sometimes false to himself. <…> more telling is Heinlein’s correspondence <…> about his relationship with Scribner’s, the publisher of his first dozen juvenile novels <…> and Heinlein’s letters to his editor, <…> Alice Dalgleish, and it is clear that Heinlein despised her, felt that she had no understanding of science fiction, and would ruin his books. Yet he always wound up making the changes in them that she demanded. This might be justified in the name of professionalism <…> if it extended only to literary matters. But it went <…> into matters of Heinleinian High Principle. <…> Grumbles from the Grave is a treasure trove, but careful reading reveals some peculiar lacunae. As well, I suspect, as attempts to revise history. For instance, while there is plenty of information on Heinlein’s publications by Scribner’s and Putnam’s, there is no mention in the text of his earlier book publishers… <…> to keep other source books hand, to keep Grumbles honest. Either that, or a large shaker full of salt.
	— Ричард Лупофф

	Очевидно, Вирджиния очень избирательно подходила к тому, что допускать в текст: затем её адвокат тщательно вырезал всё, что считал спорным <…>. Это особенно очевидно в письмах Лертону Блассингейму, которые обычно настолько короткие, что кажутся телеграммами. <…> Вероятно, 80% книги составляют письма Хайнлайна Блассингейму. Несомненно, Хайнлайн писал и другим, и, безусловно, некоторые из этих писем представляют интерес. Я вёл с Хайнлайном лишь скромную переписку, но когда он начинал распространяться на какую-либо тему, то мог продолжать довольно долго и с захватывающими подробностями. Из-за чрезмерной цензуры и ограниченного числа корреспондентов, те, кто хорошо разбирается в области [нф], могут не извлечь из этих писем ничего нового. В них содержится определённая подтверждающая информация, позволяющая во многих случаях выяснить, были ли слухи правдивыми. <…> На протяжении своей карьеры до 1970 года Роберт Хайнлайн мучился рекомендациями по изменению своих произведений, которые считал глупыми — и часто так оно и было — и против которых он долго возражал, обычно своему агенту Лертону Блассингейму. Он не только надеялся, но порой и прямо просил Блассингейма вмешаться <…>. Если Блассингейм и делал это, то крайне неэффективно <…>. Все писатели чувствительны даже к подразумеваемой критике, но письма Хайнлайна показывают, что он был более подвержен этой боли, чем среднестатистический человек. <…> это помогает объяснить постоянно усиливающиеся защитные реакции, чтобы дистанцироваться от досаждений редакторов, критиков, поклонников и других, кто мог его расстроить.
	Obviously Virginia was very selective in what she permitted in the text: then her lawyer carefully excised anything he deemed controversial <…>. This is particularly blatant in the letters to Lurton Blassingame which are usually so short as to be telegraphic. <…> Probably 80% of the book is made up of letters from Heinlein to Blassingame. Surely, Heinlein wrote to others and surely some of those letters are of interest. I carried on only a modest correspondence with Heinlein but when he got started on a subject he could continue for considerable length, and with fascinating material. Between excessive censorship and limited correspondents, those well-versed in the field may not gain a great deal that is new to them from these letters. There is a certain amount of confirmatory information, discovering in many cases what rumors were accurate. <…> Throughout his career up to 1970 Robert Heinlein was tormented by recommendations for changes in his work which he regarded as stupid — and frequently they were — and which he reasoned against at considerable length, but usually to his agent Lurton Blassingame. He not only hoped, but at times directly requested that Blassingame intervene <…>. If Blassingame did, he was singularly ineffective <…>. All writers are sensitive even to implied criticism, but Heinlein’s letters reveal that he was more subject to that pain than the average. <…> it helps explain the ever-increasing defensive postures he adopted to distance himself from annoyances of editors, critics, fans and others that might upset him.
	— Сэм Московиц

	Учитывая скудность доступной информации, «Ворчание из могилы» преподносит одно откровение за другим, но вы не получите никакого представления об авторе, в отличие от писем Лавкрафта, например. Целые пласты его жизни остаются нераскрытыми…
	Considering the paucity of information available, Grumbles from the Grave provides revelation after revelation, but you won’t come away with any sense of knowing the author, the way you will from Lovecraft’s letters, for example. Whole areas of his life are left blank…
	— Даррелл Швейцер

	… Роберт говорил о том, что разрешит посмертно обнародовать то, что он на самом деле думал по поводу разных вещей <…>. И вот некая посмертная книга с таким названием действительно вышла, и она стала большим разочарованием. <…> Джинни отмыла его лицо, пригладила его волосы и превратила всё, что Роберт хотел сказать, в нечто наподобие благодарственных писем для респектабельного английского чаепития. Я-то знаю, что Роберт писал намного более непристойные письма, чем любое из опубликованных, потому что сам получал одно или два. Но все непристойности были вырезаны. По правде говоря, то, что осталось, довольно скучно и оказывает настоящему Хайнлайну очень плохую услугу. Во плоти он выглядел типичным ультраправым консерватором, чьи тексты были порой вульгарны, но в них было свободомыслие и неприятие догм.
	… Grumbles from the Grave. Robert had talked about allowing posthumous publication of his real feelings about a lot of things <…>. Then some posthumous book with that title did come out, and it was a great disappointment. <…> Ginny had washed his face and combed his hair and turned whatever it was that Robert might have wanted to say into the equivalent of thank-you notes for a respectable English tea. I know that Robert wrote some much more raunchy letters than any of those, because I myself got one or two. But all the raunch has been edited out. What’s left is actually rather boring and does a great disservice to the real Heinlein, whose physical person may have been embodied as a conventional hard-right conservative but whose writing was — sometimes vulgarly — that of a free-thinking iconoclast.
	— Фредерик Пол, «Жёны (и побуждения) Роберта Хайнлайна»

	… откровенность и язвительность стремятся к нулю, ворчание больше напоминает сытое мурчание. <…> писатель, <…> судя по письмам, <…> иногда чудит — но в целом ведёт благопристойную и скучноватую жизнь среднестатистического американского буржуа.
	— Василий Владимирский