Полемика П. А. Вяземского с М. А. Дмитриевым по поводу предисловия к «Бахчисарайскому фонтану»

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Разговором между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова. Вместо предисловия к „Бахчисарайскому фонтану“» Петра Вяземского вызвал обмен 6 полемическими статьями в марте—мае 1824 года между ним в «Дамском журнале» и Михаилом Дмитриевым в «Вестнике Европы», чем продолжилась журнальная война Дмитриева и его приятеля А. И. Писарева против Вяземского и Грибоедова[1].

Цитаты[править]

  •  

… я, нижеподписавшийся, <…> не имел никогда разговора, подобного напечатанному в 5-й книжке «Вестника Европы», и отроду иметь не мог, да и впредь иметь не могу, потому что я свойства нетерпеливого. <…>
Г-н Н. Д.[К 1], прославившийся на поприще театральной критики готовностию говорить о драматическом искусстве и который между тем в ожидании вдохновения, следуя пословице, просидел на посуле как на стуле, или, правильнее, на креслах театральных, напоминающих нам на этот раз усыпительную силу кресел Французской Академии[К 2]
<…> можно бы легко и к лицу без образа «Вестника Европы»[2] применить черты знакомые. Оное классическое лицо укоряет меня в молодости: это давняя замашка! <…> Что ни говори, а подобные упрёки живо отзываются бессильною злобою и желчью пожилого педагога[К 3], который гневается, что ученики переросли учителей и что дарования первых процветают, когда слава других, как баснословное предание, ветшает с каждым днём. Наш новый мистификатор в прозорливом всеведении своём знает и то, что я не учился ни в каком университете. Учиться в университетах — хорошо, но не довольно: можно не только, учившись, ничему не выучиться, но мы видим примеры, что можно даже и учить, ничего не зная основательно.[3][4]

  — Вяземский, «О литературных мистификациях, по случаю напечатанного в 5-й книжке „Вестника Европы“ второго разговора между Классиком и Издателем „Бахчисарайского фонтана“», 27 марта
  •  

… автор первого «Разговора», не касаясь предмета споров, рассудил отразить своего сопротивника объявлением о своём имени, о своих нетерпеливых свойствах и, наконец, личностями. <…>
Что отвечать на статью, в которой нет ни одного прямого опровержения и которая ещё менее заключает в себе мыслей, чем первый «Разговор» того же автора?
Самый легковерный читатель догадается, что Классик выведен Издателем на сцену как лицо вымышленное, которое имеет такой-то образ мыслей, для противоположности с такими-то мнениями самого Издателя: средство не новое <…>. К чему же служит простодушное объявление Издателя, что он не имел подобного разговора? Это значит полагать слишком мало догадливости в своих читателях <…>!
Неужели думает кн. Вяземский, что его имя могло бы кого-нибудь остановить сказать истину?
<…> я почитаю долгом справедливости объявить читателям, что «Второй разговор» написан не редактором «Вестника Европы»; что он не имел в нём участия и не знал об оном, пока не получил рукописи для помещения в своём журнале.[5][4]

  — Дмитриев, «Ответ на статью „О литературных мистификациях“», 15 апреля

Дмитриев, «Второй разговор между Классиком и Издателем „Бахчисарайского фонтана“»=[править]

Подпись: N.[2][4]
  •  

Кл. Вы говорите, например, что пора истинной классической литературы у нас ещё не настала. — Остерегитесь, г. Издатель! Неужели произведения Ломоносова, Дмитриева, Карамзина, Озерова, Батюшкова не суть произведения классической литературы? Их не отвергли бы не только новейшие просвещённые народы, но, думаю, признали бы таковыми и самые современники Горация и Виргилия. <…> Жаль, что вы не учились ни в каком университете: вы не сказали бы этого.

  •  

… новость выражений <новой> школы состоит не столько в новых словах, сколько в несовместном соединении слов уже известных. <…> отличительный признак сей школы состоит ещё не в словах и выражениях, не в подражании германцам, но в какой-то смеси мрачности с сладострастием, быстроты рассказа с неподвижностию действия, пылкости страстей с холодностию характеров, а у плохих подражателей новой школы есть ещё свойственный им одним признак, состоящий в том, что части картин их разбросаны, не соответственны одна другой и не окончены, чувства неопределённы, язык тёмен.

  •  

Ломоносов, как гений, не подражал никому рабски и, как писатель, чувствующий прямое достоинство законодателя словесности, не вверялся слепо своему гению; он у всякого брал лучшее: потому-то, может быть, в одах мы и превосходим почти все другие народы европейские!

  •  

Вы говорите, что эпоха преобразования русской прозы, сделанная Карамзиным, носит на себе также отпечаток германский? (стр. V) Несправедливо! — Хотя в то время писал уже Виланд, которого проза прекрасна; но и она не могла служить образцом для русской, ибо свойства русской чистой прозы столь же далеки от немецкой, сколько стихосложение наше близко к немецкому. <…> Вы, кажется, совсем не знаете немецкой литературы ни в отношении к свойствам её, ни относительно её истории! — Как же вы об ней судите, да ещё смеётесь и над классиками!

  •  

Кл. Народная поэзия может существовать и у народа необразованного <…>. Поэзия же национальная существует единственно у тех народов, которых политическое бытие тесно соединено с просвещением гражданским и одно в другом находит необходимую подпору; у народов, имеющих при образованности, общей им с другими, свои собственные нравы, свои обычаи, не изглаженные, но только смягчённые временем, свои предания, которых, может быть, не признаёт история, но которым верит дух нации![К 4]

  •  

Кл. За тридцать лет до сего только тот говорил об Аристотеле, кто читал его; а ныне именно те чаще говорят об нём, которые его не читали! Тогда светский юноша почти стыдился произнести имя философа, опасаясь, чтобы не назвали его педантом; а ныне другая крайность: педантизм сделался любимою модою светских юношей!..

  •  

Изд. Вы привязываетесь к словам, я писал наскоро: не хотел заниматься сими безделицами; это нерадивость.
Кл. Как наскоро? — А сколько времени для вашего разговора публика ждала «Бахчисарайского фонтана»?.. Мы же, классики, не прощаем нерадивости.

Вяземский, «Разбор „ Второго разговора“, напечатанного в № 5 „Вестника Европы“»[править]

12 апреля[7][4]
  •  

Много было разговоров по случаю «Разговора», вылившегося из «Бахчисарайского фонтана». Не мудрено! Одна искра взрывает громаду пороха, а самолюбие меньших братьев в авторстве такое горючее вещество, что и порох в сравнении с ним несгораем. В оном «Разговоре» задраны слегка журнальные клевреты и некоторые прозаические поэты «Вестника Европы». Разрыв ждать себя не заставил. Второй «Разговор» раздался в «Вестнике Европы»: блеска в выпале было мало; но зато разостлалось облако густого дыма, под коим много кое-чего осталось скрытым. <…> В общине мирмидонов царствует дух взаимности редкой: троньте одного, и вы тронули всех; а тем более если коснулись до главы единочувственного племени. И, вспомня <…> Ривароля, который говорил о немцах: qu’ils se cotisent pour comprendre un bon mot[К 5], знаю также, что у нас меньшие братья в авторстве складываются, чтобы написать нелепость! Кто после возьмёт на себя головоломный труд отыскивать в этих журнальных мозаиках вкладчину каждого? Гораздо короче и благоразумнее расплатиться напрямки с собирателем, или составителем, мозаики, предоставляя ему расчесться со своими поставщиками и воздать каждому своё. <…> На литературную часть «Второго разговора» не отвечал я литературно, потому что почёл её, по немецкому выражению: unter aller kritike[К 6], хотя, по всенародному объявлению Второго Классика, я по-немецки не знаю.

  •  

В первом «Разговоре» сказано, что наши поэты современные следуют движению, данному Ломоносовым. Что значит следовать? Идти далее, а не сидеть сиднем, как некоторые запоздалые, в ограниченном круге старых понятий, забытых предрассудков и преданий! Итак, современники наши, следуя движению, данному Ломоносовым, должны были сойтись с Шиллером и Гёте, как то и сказано, и должны были участвовать в изменениях, последовавших в германской школе, коей принадлежали они по движению, данному отцом нашей поэзии.

  •  

Несколько классических произведений поэтов образцовых <…> не составляют ещё классической литературы. Несколько ранних плодов, созревших весною, не составляют ещё лета; полдюжина томов не образует литературы. Там существует литература классическая, где все отрасли её достигли до совершенной зрелости; у нас же многие ещё и не показываются, другие только что развиваются. <…> жаль, что журнал, некогда издаваемый писателями, каковы Карамзин и Жуковский, повторяет пустословные суждения классика-самозванца. <…>
Такое смешение имён, принадлежащих поэтам свойств различных, доказывает, что, например, в нашем рецензенте мало природного и что его тупое зрение не умеет отличать тонких оттенков.

  •  

Непростительно и ученику сказать, что в одах мы превосходим почти все другие народы европейские. Мы имеем великих лириков, но весьма мало хороших од.

  •  

Хотя Ломоносов и был питомцем германских муз, но непосредственно последовавшие за ним писатели наши забыли о них, и литература немецкая была до Карамзина для нас чуждая и мёртвая.

  •  

Всякий грамотный знает, что слово национальный не существует в нашем языке; что у нас слово народный отвечает одно двум французским словом: populaire и national

  •  

Второй Классик, видно, придерживается совестливых переводчиков, которые, из уважения к праву собственности, почитают за грех воспользоваться драгоценностями подлинника.

Дмитриев, «Возражения на разбор „Второго разговора“»[править]

25 апреля[6][4]
  •  

Князь Вяземский утверждает, вопреки моему мнению, что Ломоносов в ходе од своих не подражал никому из древних; но только утверждает, а не доказывает. — Прибегнем к сравнению нашего поэта в сём отношении с одним из древних и укажем на некоторые черты сходства. 1) В современных Ломоносову немецких стихотворцах мы не видим сих пламенных, величественных вступлений; у Пиндара — они обыкновенны. 2) У Пиндара за вступлением почти всегда следует воззвание к Фебу, к Музе и т. под.; что греческий лирик делал, может быть, по требованию религии, <…> то употреблял обыкновенно и Ломоносов, вероятно, из одного подражания. 3) Ломоносов любил начинать свои оды сравнениями и ими же возвышать своих героев; Пиндар изобилует сравнениями. 4) Ломоносов употреблял переходы и отступления, совершенно неожиданные, даже иногда заметно искусственные; Пиндар обладал сим же достоинством и сим же недостатком. 5) Ломоносов, не находя пищи своему воображению в происшествиях обыкновенных, которые иногда принужден был воспевать по необходимости, прибегал к искусству того же Пиндара: прославлял прежние подвиги своего героя, воспоминал его предков. <…> Наконец, 6) сие соединение спокойно-величественного парения с пламенными по временам порывами есть весьма близкое сходство с теми же свойствами Пиндара. — Не доказывают ли сии соотношения, что Ломоносов в ходе од своих подражал точно древним? — Мы не находим подобного не только у современного Ломоносову Гюнтера, но ни у Рамлера, жившего позже, ни у самого пламенного Клопштока!
Но, приближаясь к Пиндару в расположении, Ломоносов не подражал ему в наружной форме.
<…> некоторые его оды по наружной форме своей составлены совершенно по образцу Руссо.

  •  

Напрасно советует мне князь Вяземский прочитать письмо Ломоносова «О правилах российского стихотворства». Я советую ему прочитать его, но прочитать с размышлением: тогда он увидит, что хотя Ломоносов и употребляет изредка слово поэзия, но говорит об одной версификации. <…> Жалко видеть, когда литератор обращает внимание на одни слова и добровольно лишает себя способности проникать в идеи, в связь их, в главную цель автора!
Что современные наши поэты, желающие подражать германской школе, не следует движению, данному Ломоносовым, сие доказано мною прежде тем, что во время Ломоносова не было ещё германской школы. <…>
По мнению князя Вяземского, «современники наши, следуя движению, данному Ломоносовым, должны были сойтись с Шиллером и Гёте и должны были участвовать в изменениях, последовавших в германской школе, коей принадлежали они по движению, данному отцом нашей поэзии. <…>»
Очевидно, что князь Вяземский мешает стихосложение с поэзией: вот отчего он запутался между именами Гете, Шиллера и Алфьери — и едва-едва уже держится за старика Ломоносова! <…> Но если бы Ломоносов подражал и самой поэзии германцев или итальянцев, то современники наши только в таком случае могли бы сойтись с Шиллером или Алфьери, когда бы русские стихотворцы, последовавшие за Ломоносовым, беспрерывно наблюдали ход поэзии сих двух народов.
Но если предположить, что Ломоносов и подражал немцам, то жившие после него русские стихотворцы, в течение полустолетия совершенно потеряв из виду немецкую словесность и не занимавшись ею до самого Жуковского <…>.
Наконец, ожидают ли читатели, что <…> что князь Вяземский вдруг, одним почерком пера, чрез несколько строк добровольно опровергнет все свои предположения? <…> он говорит: «<…> литература немецкая была до Карамзина для нас чуждая и мёртвая».

  •  

Признаюсь между тем, что разбирать правильным образом мнения моего сопротивника было для меня крайне утомительно, ибо сперва надлежало угадывать смысл его сбивчивых положений, потом различать и отделять одно от другого два смешанные понятия об одном и том же предмете: он везде мешает поэзию со стопосложением, стопосложение с формами, романтическое с национальным, национальное с народным, новую русскую школу с школой германской, наконец, германскую школу с временами Гинтера.

О полемике[править]

  •  

За Каченовского ополчился на меня Дмитриев-племянник. По крайней мере, таков общий голос. <…> Вот раскалённая эпиграмма. Прошу не дать ей остывать и отправить сей час же Гречу.[4]цензура не позволила напечатать эпиграмму[1]

  — Вяземский, письмо Александру Тургеневу 10 апреля 1824
  •  

Я всё ещё в грязи кулачного боя. Но что же делать? Раз пустившись в эту полемику, нельзя отставать, пока бой не решён. Самому досадно и скучно, и гадко связываться с народом, который так поодаль от меня, когда сам не спускаюсь в их омут. Буду осторожнее вперёд; но пока, на прощанье, изобью их в кровь.[1]

  — Вяземский, письмо Тургеневу 21 апреля
  •  

Второй ответ твой всем читан, но печатать нельзя[К 7]. Боюсь, если бы здесь пропустили, чтоб и вашим цензорам за сии личности не досталось.[1]

  — Александр Тургенев, письмо Вяземскому, 2 мая
  •  

1-й голос. Что ж ты скажешь об этой литературной перепалке?
2-й — Что на поприще русской словесности появился новый критик, разбирающий предметы основательно, глубокомысленно, с весёлостью и игривостью ума, критик, знающий язык и словесность. Скажу по совести, что Михаил Дмитриев обещает много. <…>
1-й — Потише, потише! Если знаменитые мои друзья[К 8] услышат твои суждения, то назовут тебя невеждою, безграмотным, педантом желчным — и… всем, что есть дурного в мире.
2-й — Итак, в кругу ваших друзей нельзя иметь своего собственного мнения?
1-й — Нет! Мы, точно как телеграфы, только повторяем слова и движения первого из нас, который подаёт голос, — но куда ты бежишь?
2-й — После этого мне незачем долее с тобою оставаться.[10][4]

  — вероятно, Фаддей Булгарин, «Маленький разговор о новостях литературы», между 25 апреля и 4 мая
  •  

Я и с Дмитриевым связался потому, что почёл его Каченовским, а Каченовский всё имеет же какой-нибудь голос в литературе нашей и господствует над заднею частью нашей публичной публики.

  — Вяземский, письмо Тургеневу 5 мая
  •  

Теперь цензорам не до личностей, но до собственного лица[К 9]; да и, без сомнения, им может быть новая беда от подобных перебранков; ибо тут и слово честь замешано, то есть письменная пощёчина. <…> Пожалуйста, перестань вздорить. C’est indigne de vous et je ne vous reconnais pas dans tout ce fatras polémique[К 10]. Искры твоего ума нет во всём споре.[1]

  — Тургенев, письмо Вяземскому 6 мая
  •  

Качен[овский] грозился палкою на князя Вяземского и восставал против меня, для чего я пропустил последнюю критику[11], где сказано, что он член Ценз[урного] ком[итета].[12][1]

  Иван Снегирёв, дневник, 10 мая
  •  

Разумеется, глупо было втянуться в эту глупость, но глупость была ведена довольно умно. Открытие и закрытие кампании состоит из одних хладнокровных грубостей и не требовали затей остроумия; в промежутках была партизанская выходка в разборе второго «Разговора» и в этой выходке, что ни говори, много забавного. Вступление совсем неглупо; впоследствии некоторые удары нанесены удачно. Вся Москва исполнена нашей брани. Весь Английский клуб научили читать по моей милости. Есть здесь один князь Гундоров, <…> мерин преисправный, к тому же какой-то поклонник Каченовского. Читая в газетной мою первую статью, останавливается он на выражении бедные читатели и <…> спрашивает, обращаясь к присутствующим: «Это что значит? Почему же князь Вяземский почитает нас всех бедными: может быть, в числе читателей его найдутся и богатые. Что за дерзость!» Иван Иванович был свидетелем этой выходки и представлял мне её в лицах. Он племянника своего уже не принимает к себе и говорит: «Пусть будет он племянником моего села, а не моим». Мне хочется предложить ему, чтобы, напротив: оставил он его своим племянником, а меня признал бы за племянника наследства своего. Одна вышла польза из нашей перебранки: у бедного Шаликова прибыло с того времени 15 подписчиков.[1]

  — Вяземский, письмо Тургеневу 12 мая
  •  

… предисловие возжгло сильную войну на Парнасе нашем: о превосходстве поэзии романтической и классической, войну, которая свирепствует и в других странах. Споры были жаркие, но ими ничего не доказано. Называйте поэмы Пушкина, как вам угодно: они всегда будут прекрасны, всегда будут находить жадных читателей. Пишите в то же время самые правильные стихотворения, <…> и если в вас нет творческого духа, то едва ли вы, кроме наборщика, найдёте читателей.[13][4]

  — вероятно, Николай Греч, «Письма на Кавказ», 20 декабря
  •  

Преимущество кн. Вяземского перед классиками состоит в одной новой мысли, единственной в продолжение всех сих утомительных состязаний: «Некоторые древние поэты скорее бы признали великих романтиков своими товарищами, нежели наших мнимых классиков»[К 11]. Но он и его противники сбивают две совершенно разные школы — истинную романтику (Шекспира, Кальдерона, Ариоста) и недоговаривающую поэзию Байрона.

  Вильгельм Кюхельбекер, «Минувшего 1824 года военные, учёные и политические достопримечательные события в области Российской словесности», конец 1824 или начало 1825
  •  

Явление «Бахчисарайского фонтана» — снабжённое лихим предисловием от известного автора предисловий к приятельским сочинениям — произвело такую тревогу в нашем литературном муравейнике, какой не производила в Германии Клопштокова «Мессиада». Загорелась жестокая война на перьях; и предисловщик, изувеченный смертельно стрелами логики, изнесён был с поля сражения под щитом «Дамского журнала», купив, однако, своей неудачей Пушкину — почётное имя романтического поэта.

  Николай Надеждин, рецензия на главу VII «Евгения Онегина», 5 апреля 1830

Комментарии[править]

  1. Статьи Н. Д., вероятно, М. А. Дмитриева, вызвали острую журнальную полемику, в ходе которой постоянно возникал вопрос об их авторстве[1].
  2. В сноске цитирует оригинал эпиграммы А. Пирона: «Во Франции есть забавное средство / Заставить молчать автора, докучающего своими писаниями», его избирают академиком и «тогда он засыпает и лишь спит»[1].
  3. Вяземский сначала подозревал в авторстве М. Т. Каченовского, редактора «Вестника Европы»[1].
  4. Позже он написал: «… определение сих наименований выведено мною из наблюдений известнейших эстетиков; в особенности же я следовал Ансильону — <…> стать[е] «Analyse de l’idée de littérature nationale»[6].
  5. «Они складываются, чтобы понять остроту»[4] — о ситуации во время одного обеда. У Ривароля entendre (услышать), но подразумевается comprendre, упомянутое выше[8].
  6. В журнале опечатка, правильно: «… Kritik»[4], из-за чего следующее заявление скомпрометировано.
  7. В петербургских журналах «Сын отечества» и «Новости литературы», которым Вяземский через Тургенева предлагал перепечатать эти свои статьи[1].
  8. Стремясь использовать авторитет В. А. Жуковского и арзамасцев, чтобы упрочить материальное положение «Сына отечества», А. Ф. Воейков однажды написал: «… наши знаменитые друзья украшают наш журнал своими бесподобными сочинениями»[9]. Фраза стала в литературном кругу крылатой и использовалась иронически[1].
  9. Намёк на скандал в петербургской цензуре, ставший одним из поводов к отставке в середине мая министра просвещения А. Н. Голицына и к отстранению Тургенева от должности директора Департамента духовных дел иностранных исповеданий[1].
  10. Это недостойно тебя, и я не узнаю тебя во всём этом полемическом хламе (фр.)[1].
  11. Парафраз «Разговора…».

Примечания[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 С. В. Денисенко, Е. О. Ларионова, О. Н. Золотова. Примечания // Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — СПб.: Государственный Пушкинский театральный центр, 1996. — С. 389, 396-407.
  2. 1 2 ВЕ. — Ч. 134. — № 5 (вышел 27 марта). — С. 47-62.
  3. ДЖ. — Ч. 6. — № 7 (вышел 9 апреля). — С. 33-39.
  4. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Пушкин в прижизненной критике, 1820—1827. — С. 156-189, 241. — 2000 экз.
  5. ВЕ. — Ч. 134. — № 7 (вышел 24 апреля). — С. 196-211.
  6. 1 2 ВЕ. — Ч. 134. — № 8 (вышел 8 мая). — С. 271-301.
  7. ДЖ. — Ч. 6. — № 8 (вышел 24 апреля). — С. 63-82.
  8. Le petit almanach de nos grands hommes, pour l'année 1788. Paris, 1808, p. 356-7.
  9. Сын отечества. — 1821. — № 13. — С. 277.
  10. Без подписи // Литературные листки. — 1824. — Ч. II. — № VIII (ценз. разр. 8 мая). — С. 322-3.
  11. Вяземский. Моё последнее слово // ДЖ. — 1824. — Ч. 6. — № 9 (вышел 5 мая). — С. 118.
  12. Руский Архив. — 1902. — Кн. II. — № 7. — С. 402.
  13. Ж. К. // Сын отечества. — 1825. — № 1 (вышел около 2 января). — С. 51-53.