— [Обезглавливающий] воротник был изобретён полковником Замфиреску. Лучшим инженером в Техническом Корпусе… до того, как он сам попал в утилизацию. — 3
"The [decapitation] collar was invented by Colonel Zamfirescu, the best engineer in the Technicorps—before he was salvaged himself."
— Просто… я уже имел шанс попасть в орган-банк. Признаюсь, идея оказаться в мясорубке меня не восхищает.
Общительница, шокированная, замерла на месте, её правильные бровки выгнулись.
— В мясорубке? Стив, что это за неплановое слово?!
— Я имел в виду…
— Плановый термин, — твёрдо сказала она, — звучит так: «утилизация». И ты не можешь отрицать логику Машины, правда? — Она не стала ждать его ответа. Она уже увлеклась хорошо заученной речью. — Орган-банк, — твердила она, — обеспечивает проблемную группу необходимым, гарантирующим максимально продуктивную работу. Если их усилия окажутся успешными, группе нечего опасаться. Если их ждёт неудача…
Она очаровательно пожала плечиками и вздохнула.
— Благосостояние Плана Человека, — сказала она, — требует от них иного рода отдачу. То есть их анатомические органы должны участвовать в улучшении здоровья других граждан. Такова Работа сообща!
— Благодарю! — раздражённо сказал Райленд. — 3
"It's just that—well, I've had to face the chance of the Body Bank for three years now. I admit I don't like the idea of being butchered."
She stopped, scandalized, her perfect eyebrows arched, her clear eyes wide. "Butchered? Steve, what an unplanned word!"
"I only meant—"
"The Planned term," she said firmly, "is 'salvaged'. And you can't deny the logic of the Machine, can you?" She didn't wait for an answer. She was well into her set speech. "The Body Bank," she parroted, "provides the attack team with the necessary stimulus to insure maximum effort. If the effort is successful, the team has nothing to fear. If the effort fails—"
She shrugged winsomely. "The welfare of the Plan of Man," she said, "requires that they must make their contribution in another way. That is, their physical organs must contribute to the repair of more useful citizens. That's Teamwork!"
"Thanks," said Ryeland grumpily.
— Фузориты, — мрачно сказал полковник. — Жутко выносливые малютки. Они производят термоядерный синтез водорода и генерируют энергию. И живут они в открытом космосе. <…> Это непростая идея. Она означает, что планеты — не единственные одинокие оазисы жизни в мёртвом пространстве космоса. Это значит, что они всего лишь острова в бесконечном океане жизни, странной жизни, о которой мы никогда и не подозревали.
— Но почему ни одно из этих существ не побывало на Земле? <…>
— Наверное, они тонут в воздухе. Я подозреваю, что более тяжёлые элементы — это отходы их собственной жизнедеятельности и потому ядовиты для них. <…> Возможно, именно такие существа построили Землю. <…> Это объясняет вопрос содержания тяжёлых элементов лучше, чем теории космологистов. — 4
"The fusorians," said the colonel somberly. "Hardy little things. They fuse hydrogen atoms and generate energy, and they live in space. <…> This thing is big. It means that the planets are not lonely oases in a dead desert of emptiness. It means that they are islands in an infinite ocean of life—strange life, which we had never suspected."
"But why haven't any of them ever appeared on Earth?" <…>
"Perhaps they drown in air. I suppose the heavier elements are their own waste products, and therefore poisonous to them. <…> Perhaps these creatures built the Earth," he said meditatively. "It accounts for the proportions of heavy elements better than the theories of the cosmologists."
— Сказочная страна. Мы высадились в настоящий лес хрупких коралловых образований. Мы пробирались сквозь сверкающие кристаллические заросли, тонкие шипы ломались о наши скафандры. Мы бродили по металлическим джунглям, грозившим нам ловушками из живой проволоки или ударами острейших лезвий. Но это ещё что! Там были громадные прекрасные цветы, они сияли сверхъестественными оттенками и распространяли смертельные гамма-лучи. Ещё там имелись золотистые лозы — стоило к ним прикоснуться, как они отвечали высоковольтным ударом. То тут, то там встречались невиданного вида лужицы радиоактивных изотопов, и такие же изотопы местами били, словно гейзеры. Это был кошмар! И продвигались мы, дезактивируя друг друга, смазывая раны стягивающим их составом. Так мы знакомились с природой Рифа. Это было скопление живых существ — колония фузоритов! Мы насчитали до сотни видов. Очевидно, они развились из нескольких спор, плававших в межзвёздном водороде. Росли они очень медленно — несколько дюймов за миллион лет. Но фузоритам спешить некуда. — 4
"An unearthly place. We came down in a brittle forest of things like coral branches. Thickets of shining crystal thorns snagged at our space-suits when we went out exploring. We blundered through metal jungles that tripped and snared us with living wires and stabbed at us with sharp blades. And there were stranger things still!
"There were enormous lovely flowers that shone with uncanny colors —and gave off deadly gamma rays. There was a kind of golden vine that struck back with a high-voltage kick when you touched it. There were innocent little pods that squirted jets of radioactive isotopes.
"It was a nightmare! But while we were reviving and decontaminating our casualties we worked out the natural history of the Reef. It was a cluster of living fusorian colonies!
"We counted almost a hundred species. They must have grown from a few spores, drifting in the interstellar hydrogen. The rate of growth must be terribly slow—a few inches, perhaps, in a million years. But the fusorians have time.
Свобода! В системе Плана ей как-то не находилось места. — 5
"Freedom!" It did not seem to live under the Plan.
Ночь была тёплой, нежной, тропической. Но то, что лежало перед ним, представляло ужасающее зрелище.
Очень странно, подумал Райленд, что План Человека не скрыл, не упрятал это месиво человеческого мяса. Этот мир был так закутан в предохраняющую от шока изоляцию, что, казалось, подобного рода зрелища должны быть надёжно спрятаны от посторонних глаз. Перед ним в сборнике отходов лежало несколько тонн ампутированных конечностей, частей тел и целых тел, из которых были удалены жизненно важные органы, кости, участки артерий и нервных тканей. У этих побелевших — мёртвых тел за проволочной оградой отобрали самую малость — их жизнь. Осталось только превосходное органическое вещество. И это тоже странно, подумал Райленд. Эти отходы могли бы пойти на отличный корм животным. Или, может, по крайней мере, в этом отношении План Человека имел основание проявить гуманность. Но подумать только, ведь гектары истощённой обрабатываемой почвы могли бы быть восстановлены с помощью протеина и фосфатов, заключённых в этих трупах. План решил не употреблять их таким способом. Каждую ночь накопившиеся отходы переправлялись трубопроводами на баржу. Их плоть достанется крабам, ракам, морским медузам. Почему бы и нет? Эту рыбу съедят потом люди, почему бы не сократить цепочку? — 13
It was a warm night, a fine tropic night. But what was before him was an ugly spectacle.
It was odd, Ryeland thought dreamily, that the Plan of Man permitted itself this touch of natural human horror. The world was so cuddled in cotton batting, so insulated against shock, that it would seem this sight should have been hidden away. Before him lay some tons of meat and bone—amputated, exsanguinated, raped of corneal tissue and bone grafts, of healthy arterial sections and snips of nervous tissue.
What had been taken from the pale cold cadavers behind the fence was that mere nothing, life. What remained was good organic matter. And that was another queer thing, thought Ryeland. It would have been a superb animal feed! Or, if on this one point the Plan of Man had reason to be tender, why, how many thousands of acres of mined-out farmland could be rejuvenated with the protein and phosphate in those corpses?
The Plan did not choose to use them in that way. Each night the accumulated parts were chuted to a barge—the barge towed out to sea—the contents given the deep six. Fish, crabs, drifting jellies and moored bivalves would ingest their flesh. Why? Men would eat the fish; why not shorten the chain?
Потом впереди он увидел Риф.
Сначала это было пятнышко света, потом оно выросло в выпуклую, бугристую сферу мерцающего великолепия. Это был уже инкрустированный самоцветами мяч, плывущий в пространстве, и самоцветы были лесами кристаллов…
Словно комета, они подошли совсем близко, потом замедлили полёт. Райленд видел деревья с шипами кристаллического углерода — алмазы! — переливающиеся собственным внутренним светом, странные пузыристые массы, напоминающие формой человеческий мозг, излучали голубой и фиолетовый свет на прогалины призрачно-белого песка, на застывший лес с яркими металлическими листьями. — 16
Then he saw the Reef ahead.
It appeared first as a pale point of light that suddenly grew into a bulging, uneven sphere of splendor. It was a jeweled ball, floating in space, and the jewels were forests of crystal.
They came closer, like a comet, then slower. Ryeland saw spiked trees of crystal carbon—diamond!—glittering with their own inner light. There were strange bulging brain-shaped, masses of blue and violet, patches of ghostly white sand, a frozen forest with bright metal leaves.
— Если ты ненавидишь чёрное… назови его белым, и будешь любить. Поэтому он и назвал убивающую машину Голубем Мира. Он всегда любил похвастать, что Планирующий — первый правитель на Земле, которому не нужны телохранители. — 17
"… the Peace Dove. If you hate black . . . call it white, and love it. So he took that murdering thing and called it 'Peace'. He always boasted: The Planner is the first ruler in all Earth's history who has never needed a bodyguard."
… это первое сотрудничество Пола—Уильямсона для рынка взрослой научной фантастики. Это не похоже на роман Джека Уильямсона, не похоже на роман Фредерика Пола и роман Пола—Корнблата; таким образом, книга прошла первое испытание этого сотрудничества <…>.
Сюжет напоминает большинство романов, написанных, как я считаю, по методу сотрудничества: герой противостоит социальной организации <…> вопреки собственным желаниям. <…> Со временем, после череды конфликтов, противостояний, побегов и опасностей, он узнаёт ответы и участвует в деятельности, которая кардинально меняет общество, позволяя ему вписаться в него.
Но здесь происходят вещи, довольно редкие в современной научной фантастике и полностью затмевающие сюжет при любой оценке индивидуальности этой книги. Её наиболее значимая особенность — постоянное генерирование научно-фантастических идей и научно-фантастических персонажей, для которых проблемы героя никогда не становятся чем-то большим, чем просто средством. <…>
Чего я там не увидел, так это того, что авторы придумают совершенно разумное обоснование не только безынерционности космических существ, но и гипотезы непрерывного созидания Хойла, которая, как все мы знаем, противоречит здравому смыслу <…>.
<…> несколько персонажей исчезают после значительной проработки, среди них <…> Рон Дондерево, похожий на Годо. Есть и другие недостатки в деталях. Но нет недостатков в том, что отличает научно-фантастическую историю от всех других историй: есть слияние реальной науки с научной контргипотезой автора, которая усиливает и романтизирует её, и у читателя нарастает чувство постижения чего-то грандиозного <…>. Это не лучший пример романа, который вы увидите в научной фантастике в этом году, но очень ценное произведение этого жанра.[1]
«Рифы космоса», «Дитя звёзд» <…> знаменуют возвращение в научную фантастику Джека Уильямсона, одного из её ранних мастеров, который слишком долго отсутствовал.
На первый взгляд, трудно представить себе менее вероятное сотрудничество, чем Уильямсона и Пола, однако оно оказалось очень удачным. Я подозреваю, что первоначальная концепция Рифов космоса, возможно, принадлежит Уильямсону. В ней чувствуется его почерк, и часть описания Рифов и их обитателей возвращает нас к его ранним рассказам. В описании Плана Человека есть что-то также напоминающее один из невозможных выборов в «Гуманоидах», особенно в сериальной версии, но беспощадное препарирование компьютерного общества выдаёт Пола. <…>
У нас не было такой научной фантастики уже много лет. Кто, кроме Джека Уильямсона, мог бы вернуть её?
The Reefs of Space, Starchild <…> marks the return to science fiction of Jack Williamson, one of its early masters who has been too long absent.
A less likely collaboration than that of Williamson and Pohl would, at first sight, be difficult to imagine, yet it has worked out very well. I suspect that the original concept of the Reefs of Space may have been Williamson's. It has his touch, and part of the description of the Reefs and their inhabitants carry one back to his earliest stories. There is something in the description of the Plan of Man that also reminds one of the impossible choices in “The Humanoids,” especially in the serial version, but the merciless dissection of the computer society has a ring of Pohl. <…>
We haven't had this kind of science fiction in years. Who but Jack Williamson could bring it back?[2]
… старая чепуха <…> — трилогия «Дитя звёзд». Когда мне было четырнадцать или пятнадцать, я в самом деле наслаждался «Рифами космоса». <…> Я был на несколько лет старше, когда попробовал «Дитя звёзд» и нашёл его нечитабельным. <…> Эти книги <…> отличались какой-то странной поспешностью и безапелляционностью. Более поздние знакомства с творчеством Джека Уильямсона убедили меня, что большую часть текста в этих книгах написал именно он.
… old rubbish <…> The Starchild Trilogy. When I was fourteen or fifteen, I really enjoyed The Reefs of Space. Read it at that age, or even younger. I was a few years older when I tried The Starchild, and found it unreadable. <…> These books <…> had a curiously rushed, peremptory quality to them. Later encounters with Jack Williamson's output have convinced me that Williamson actually wrote most of the words in these books. [3]
