Руперт Брук

Руперт Брук
Статья в Википедии
Произведения в Викитеке
Медиафайлы на Викискладе

Руперт Чоунер Брук (англ. Rupert Chawner Brooke; 3 августа 1887 — 23 апреля 1915) — английский поэт. Подготовил 2 авторских сборника: «Poems» (1911) и «1914 & other Poems» (1915).

Цитаты

	Коль я умру, знай вот что обо мне: Есть тихий уголок в чужой земле, Который будет Англией всегда… В земле богатой — побогаче прах, Частица Англии, воспитанная ею, В её цветах любви, в её аллеях… Частица Англии из воздуха и света Омыта реками и звёздами согрета.
	If I should die, think only this of me: That there's some corner of a foreign field That is for ever England. There shall be In that rich earth a richer dust concealed; A dust whom England bore, shaped, made aware, Gave once her flowers to love, her ways to roam, A body of England's, breathing English air, Washed by the rivers, blest by suns of home.
	— «Солдат» (The Soldier), октябрь 1914

Poems

	По кругам немым, к белоснежной вершине земли четыре архангела ровно и медленно шли: огромные крылья сложив, выделяясь на небе пустом, несли они гробик убогий; ребёнок покоился в нём, <…> Господа жалкое тельце, свернувшись в клубок, лежало в нём, точно измятый, сухой лепесток…
	Slowly up silent peaks, the white edge of the world, Trod four archangels, clear against the unheeding sky, Bearing, with quiet even steps, and great wings furled, A little dingy coffin; where a child must lie, <…> God's little pitiful Body lying, worn and thin, And curled up like some crumpled, lonely flower-petal…
	— «Видение архангелов» (The Vision of the Archangels), 1906

	Из дрёмы Вечности туманной, из пустоты небытия, над глубиною гром исторгся: тобою призван, вышел я. Я расшатал преграды Ночи, законы бездны преступил, и в мир блистательно ворвался под гул испуганных светил. Распалось вечное молчанье… Я пролетел — и Ад зацвёл. Каким же знаком докажу я, что наконец тебя нашёл? Иные вычеканю звёзды, напевом небо раздроблю… В тебе я огненной любовью своё бессмертие люблю.
	Out of the nothingness of sleep, The slow dreams of Eternity, There was a thunder on the deep: I came, because you called to me. I broke the Night's primeval bars, I dared the old abysmal curse, And flashed through ranks of frightened stars Suddenly on the universe! The eternal silences were broken; Hell became Heaven as I passed.— What shall I give you as a token, A sign that we have met, at last? I'll break and forge the stars anew, Shatter the heavens with a song; Immortal in my love for you, Because I love you, very strong.
	— «Зов» (The Call)

	Троянские поправ развалины, в чертог Приамов Менелай вломился, чтоб развратной супруге отомстить и смыть невероятный давнишний свой позор. <…> Так говорит поэт. И как он воспоёт обратный путь, года супружеского плена? Расскажет ли он нам, как белая Елена рожала без конца законных чад и вот брюзгою сделалась, уродом… Ежедневно болтливый Менелай брал сотню Трой меж двух обедов. <…> И старились вдвоём.
	Hot through Troy's ruin Menelaus broke To Priam's palace, sword in hand, to sate On that adulterous whore a ten years' hate And a king's honour. <…> So far the poet. How should he behold That journey home, the long connubial years? He does not tell you how white Helen bears Child on legitimate child, becomes a scold, Haggard with virtue. Menelaus bold Waxed garrulous, and sacked a hundred Troys Twixt noon and supper. <…> And both were old.
	— «Менелай и Елена» (Menelaus and Helen)

	Когда, погаснув, как зарницы, уйдя от дальней красоты, во мгле, в ночи своей отдельной, истлею я, истлеешь ты; <…> В луче мы пылью закружимся, былых не ведая оков, и над дорогами помчимся по порученьям ветерков. <…> Не отдохнём, пока не встретит, за непостижною чертой, один мой странствующий атом пылинку, бывшую тобой.
	When the white flame in us is gone, And we that lost the world's delight Stiffen in darkness, left alone To crumble in our separate night; <…> And dance as dust before the sun, And light of foot, and unconfined, Hurry from road to road, and run About the errands of the wind. <…> Nor ever rest, nor ever lie, Till, beyond thinking, out of view, One mote of all the dust that's I Shall meet one atom that was you.
	— «Прах» (Dust)

	Мир — водная глубь, зыбкая, изменчивая, дымчатая, в которой колеблющиеся тени вздуваются и зияют таинственно; <…> странная нежность глубины смягчает потонувшие в ней краски, раздробляет чёрный цвет на его составные оттенки, подобно тому как смерть расчленяет жизнь.
	A fluctuant mutable world and dim, Where wavering masses bulge and gape Mysterious, and shape to shape Dies momently through whorl and hollow, <…> The strange soft-handed depth subdues Drowned colour there, but black to hues, As death to living…
	— «Рыба» (The Fish)

1914 & other Poems

	Тюльпаны здесь — рабы людей… А там, в плену ветров и гроз Кусты английских диких роз <…>. Ведь неулыбчив Кембридж. Тут Свой коренастый хитрый люд;..
	Here tulips bloom as they are told; Unkempt about those hedges blows An English unofficial rose <…>. For Cambridge people rarely smile, Being urban, squat, and packed with guile;..
	— «Олд Викаридж, Грантчестер» (The Old Vicarage, Grantchester), май 1912

	Бутоны роз бездомные в пыли Веков так радовались новому цветенью.
	Stray buds from that old dust of misery, Being glad with a new foolish quiet mirth.
	— «Один день» (One Day), октябрь 1913

	Здесь живут Бессмертные, — Благие, прекрасные, истинные, — Те Подлинники, с которых мы — Земные, глупые, скомканные снимки. Там — Лик, а мы здесь только призраки его <…>. Поспеши, положив руку в руку человеческую, Сквозь сумрак цветущей тропы К белой полосе песка и в мягкой ласке воды Смой пыль мудрованья, Мамуа, пока лишь утро. <…> По эту сторону рая!.. Мудрость — опора плохая.
	There the Eternals are, and there The Good, the Lovely, and the True, And Types, whose earthly copies were The foolish broken things we knew; There is the Face, whose ghosts we are <…>. Hasten, hand in human hand, Down the dark, the flowered way, Along the whiteness of the sand, And in the water's soft caress, Wash the mind of foolishness, Mamua, until the day. <…> Well this side of Paradise! . . . . There's little comfort in the wise.
	— «Тиара Таити» (Tiare Tahiti), февраль 1914

	В полдневный час, ленивым летом, овеянная влажным светом, в струях с изгиба на изгиб, блуждает сонно-сытых рыб глубокомысленная стая, надежды рыбьи обсуждая, и вот значенье их речей: <…> «В грязи, в воде есть тайные стези, добро лежит в их основанье. Мы верим: в жидком состоянье предназначенье видит Тот, Кто глубже нас и наших вод. Мы знаем смутно, чуем глухо — градущее не вовсе сухо! «Из ила в ил!», — бормочет смерть; но пусть грозит нам водоверть, — к иной готовимся мы встрече… За гранью времени, далече, иные воды разлились. Там будет слизистее слизь, влажнее влага, тина гуще… Там проплывает Всемогущий, с хвостом, с чешуйчатой душой, благой, чудовищно-большой, извечно царствавший над илом… И под Божественным правилом из нас малейшие найдут желанный, ласковый приют… <…> И там, куда все рыбьи грёзы устремлены сквозь влажный свет, там, верят рыбы, суши нет…»
	Fish (fly-replete, in depth of June, Dawdling away their wat'ry noon) Ponder deep wisdom, dark or clear, Each secret fishy hope or fear. Fish say, <…> One may not doubt that, somehow, Good Shall come of Water and of Mud; And, sure, the reverent eye must see A Purpose in Liquidity. We darkly know, by Faith we cry, The future is not Wholly Dry. Mud unto mud!—Death eddies near— Not here the appointed End, not here! But somewhere, beyond Space and Time, Is wetter water, slimier slime! And there (they trust) there swimmeth One Who swam ere rivers were begun, Immense, of fishy form and mind, Squamous, omnipotent, and kind; And under that Almighty Fin, The littlest fish may enter in. <…> And in that Heaven of all their wish, There shall be no more land, say fish.
	— «Небеса» (Heaven), 1914

О Бруке

В его творчестве есть редкая пленительная черта: какая-то сияющая влажность, недаром он служил во флоте, недаром и само имя его означает по-английски: ручей. Эта Тютчевская любовь ко всему струящемуся, журчащему, светло-студёному выражается так ярко, так убедительно в большинстве его стихов, что хочется их не читать, а всасывать через соломинку, прижимать к лицу, как росистые цветы, погружаться в них, как в свежесть лазоревого озера. <…> И все краски эти дышут, движутся, образуют чешуйчатые существа, которых мы зовём рыбками; и вот, в тонко-жутких стихах поэт передаёт весь трепет жизни их. <…> Ни один поэт так часто, с такой мучительной и творческой зоркостью не вглядывался в сумрак потусторонности. Пытаясь её вообразить, он переходит от одного представления к другому с лихорадочной торопливостью человека, который ищет спички в тёмной комнате, пока кто-то грозно стучится в дверь. <…> Чуя близкий конец, он пишет восторженное завещанье — пересчитывает свои богатства и, торопясь, составляет сумбурный список всего того, что любил он на земле. <…> Порою же Брук чувствует, что как будто собственное тело мешает ему любить <…>. Он вкусил бы полного счастья, если женщина была бы цветущим деревом, сверкающим потоком, ветром, птицей. Как только в ней человек заслоняет богиню, как только визг дешевой скрипки нарушает тишину сияющей ночи, Брук страдает, томится, проклинает этот мучительный разлад. — в эссе и переводах Набоков несколько романтизировал Брука, приближая к поэзии Уолтера де ла Мара, и, возможно, полемизируя с эссе последнего «Rupert Brooke and Intellectual Imagination» (1919)

— Владимир Набоков, «Руперт Брук», 1922