Дономага — вымышленная страна, но она сохраняет все черты капиталистического государства. Некоторые из этих черт мною намеренно гипертрофированы: гротеск — это ведь тоже частное значение переменной, близкое к пределу.
Социолога интересует общество как таковое, писателя — люди в этом обществе. <…>
Я написал рассказы о людях Дономаги, конфликте между человеком и наукой в той социальной системе, где наука неизбежно начинает служить целям порабощения.
Итак, Дономага — вымышленная страна, я её создал. А уничтожила она себя сама, хотя я дал ей всё, к чему она стремилась.
— «От автора»
Пустынные улицы припудрены снегом. От этого город становится похожим на подгримированного мертвеца.
— «Наследник»
Все заботы о пропитании лежат на мне самом. Машина только определяет рацион и дозирует пищу.
С грустью осматриваю свои плантации. Чан с хлореллой и бочка с дрожжами, размножающимися на моих фекалиях.
Подхожу к лотку и слизываю отмеренную мне порцию.
Мало, очень мало, но ничего не поделаешь! Пищи у меня в обрез.
— ДВАДЦАТЬ МИНУТ ЛИЧНОГО ВРЕМЕНИ, ОБСЛУЖИВАНИЕ МАШИНЫ, ВОСЕМЬ ЧАСОВ СНА.
Добавляю в бочку фекалии, перемешиваю массу и наливаю воды в чан с хлореллой. Это и есть «личное время».
— «Солнце заходит в Дономаге»
Мне показалось, что ритм её работы был иным, чем во время допроса. Теперь в замедленном мигании лампочек мне чудилось даже какое-то подобие сострадания.
«Неужели, — думал я, — автомат, созданный для защиты Закона тех, кто исковеркал мою жизнь, тронут моим рассказом?! Возможно ли, чтобы электронный мозг вырвался из лабиринта заданной ему программы на путь широких обобщений, свойственных только человеку?!» <…>
Наконец прозвучал приговор: «Казнить и посмертно помиловать».
Исключительный по убедительности пример внушения ощущений даёт в своей нашумевшей книге «А может быть…» известный французский парапсихолог Анри Тромплюер.
Путешествуя со своим товарищем, он однажды остановился в небольшой провинциальной гостинице. Кровать, на которой спал профессор Тромплюер, как выяснилось, буквально кишела клопами. Всю ночь он не мог заснуть из-за ощущения жжения и зуда во всём теле. Каково же было его удивление, когда утром обнаружилось, что его товарищ, спавший в другой комнате (я особенно подчёркиваю это обстоятельство), в ту же ночь испытывал те же ощущения!
— «Лекция по парапсихологии», 1964
Прошло не более десяти лет с тех пор, как Норберт Винервысказал дерзкое предположение о возможности транспортировать людей в любую точку пространства при помощи электромагнитных сигналов. <…>
Такое обилие «если бы», столь любезное сердцу фантаста, не могло остаться незамеченным, и не удивительно поэтому, что целина, на которой гениальный учёный провёл первую борозду, вспаханная в течение короткого времени плугом Воображения и обильно удобренная потом Вдохновения, расцвела яркими цветами Вымысла.
Не хмурься ты, о лучший и серьёзнейший читатель научной фантастики! Меньше всего я собираюсь въехать на эту пышную ниву в громыхающей колеснице Пародии, топча полезные злаки и сорняки копытами Сарказма, Насмешки и Сатиры.
Я всего лишь робкий пилигрим, которому нужна крохотная пядь свободной земли, чтобы посеять туда ничтожное зёрнышко сомнения, скромную лепту богине Науке. Поверь, что мною руководит лишь одно: надежда получить из её рук отпущение старых литературных грехов. <…>
Именно здесь, в тёмных ущельях пограничной зоны наук, часто доступной только фантасту, в самую жаркую пору научных дискуссий скрывается от глаз людских таинственная и неуловимая анаконда Истина.
— «Биотрангуляция Лекочки Расплюева»
Нет, современный учёный — это не тот рассеянный сухарь, который прочно укоренился на страницах фантастических романов. Поглядите на этих весёлых ребят во время очередного симпозиума. Недаром в переводе слово «симпозиум» означает пирушку! Право, нет лучшей приправы к шашлыку, чем горячий научный спор, и ничто так не утоляет жажду познания, как обмен мнениями и бутылка сухого вина.
… «В атолле». Кажется, не так уж много там говорится о солнце, а между тем эти несколько страничек как бы насквозь пронизаны солнечными лучами. Вы чувствуете их и в ровном дыхании океана, и даже поздно вечером, когда солнца уже нет, вы тоже чувствуете их в чём-то. <…> Наверно, в ровном тепле человеческих отношений. <…>
Откуда же солнечная атмосфера в таком трагическом рассказе? <…> здесь нет и следа каких либо нарочитых контрастов, специальной заботы об оттеснении: атмосфера любви и счастливого спокойствия здесь предельно проста, естественна, органична. И автор предоставляет самому читателю решать вопрос о том, где её истоки: <…> в неисчерпаемом мужестве этих людей или в столь же неисчерпаемой уверенности, что человечество спасёт их, спасёт во что бы то ни стало. <…>
Тема утверждению подлинно человеческого в человеке в той или иной мере окрашивает почти все рассказы первого раздела. <…> И лучшие черты в характерах наших современников — это зёрна, из которых должны сформироваться характеры людей грядущих эпох. <…>
Если в рассказах о Дономаге смешное уступает место трагическому, то дело здесь <…> в прослеженной писателем строгой логике развития тех черт, которые и ныне уже присущи эксплуататорскому миру, <…> каким он стал бы в будущем, если бы история не лишила его будущего. <…>
Дономагой управляют могущественные монополии. Чрезвычайно высокий уровень развития науки и техники создаёт некую видимость благополучия. Но в условиях капитализма с ростом производительных сил растут и социальные противоречия, наука окончательно перестаёт служить на благо человеку. <…>
Чем ярче человеческая личность, тем неизбежнее её конфликт с антигуманистическим строем <…>. Отсюда — «идея» подавления индивидуальности, искусственного воздействия на психику. <…>
Боязнь индивидуального неизбежно порождает апологию стандарта, всеобщую нивелировку, культ машины.[1]
… автор всё ненавистное ему социальное зло, все мыслимые и немыслимые издевательства над человеческой личностью сконцентрировал в вымышленной стране Дономаге.
Пройдёт довольно много времени, прежде чем мы откровеннно признаемся самим себе, что Дономага — это мы, это наша страна, вернее — и наша страна тоже.
Может быть, автор и собирался сделать такой намёк, сочиняя свою Дономагу без всяких географических признаков, придав ей черты всеобщности. Хотя все, в том числе и он сам, подчёркивали её буржуазно-капиталистическую природу. Но ведь, наверно, не случайно то, что некоторые рассказы Варшавского смогли увидеть свет лишь в самые последние годы.[2]
