Уолдо (Хайнлайн)

«Уолдо» (англ. Waldo) — фантастическая повесть Роберта Хайнлайна 1942 года. С 1950-го часто издаётся вместе с «Магия, Inc.».

Цитаты

	— Мне ждать и ковыряться с этой аварией или всё же попытать счастья насчёт Уолдо? — Попытайте счастья. — О’кей. Если не дождётесь вестей, просто вышлите выходное пособие в гостиницу «Долина пальм» в Майами. Я буду четвёртый нищий справа. <…> — Если уж и вы не справитесь, я буду пятый.
	"Shall I wait and try to analyse this failure, or shall I try to see Waldo?" "Try to see Waldo." "OK. If you don't hear from me, just send my severance pay care of Palmdale Inn, Miami. I'll be the fourth beachcomber from the right." <…> "If you don't get results, I'll be the fifth."

	Ненаправленное излучение энергии экономически невыгодно; поэтому пришлось дожидаться открытия коаксиального луча, которое явилось следствием экономических ограничений времён Великой войны. Радиотелефон не мог заменить проводную связь до тех пор, пока микроволновая техника не проложила в эфире, так сказать, торной дороги…
	Power could not be broadcast economically; it was necessary to wait for the co-axial beam, a direct result of the imperative military shortages of the Great War. Radio telephony could not replace wired telephony until ultra micro-wave techniques made room in the ether…

— Никто кроме вас не ждёт никаких подвохов от мощного радиоизлучения. — Значит, получит сюрпризец, — мирно ответил Граймс. — Ты знаешь, каков был прошлогодний рекорд по прыжкам в высоту? — В жизни не слушал спортивных новостей. — А не мешало бы время от времени. Лет двадцать тому назад он составлял семь футов и два дюйма. А с тех пор из года в год понижается. Попробовали бы сопоставить график понижения с ростом насыщения атмосферы высокочастотными электромагнитными полями, с вашей милой искусственной радиацией. Могли бы получить любопытные результаты. — Чушь свинячья! Любому пацану известно, что большой спорт вышел из моды. Мы просто сделали шаг вперёд к более интеллектуальной культуре. — К более интеллектуальной? Вот уж брехня! Люди перестали играть в теннис потому, что постоянно чувствуют себя усталыми. <…> В биологическом аппарате человека явно имеет место расстройка. <…> — Быть этого не может. Никаких полей не выпускали в атмосферу, пока самым придирчивым образом не проверили у биологов. Мы не дураки и не мошенники. — Может быть, подольше следовало проверять. Речь ведь не о часах и не о неделях. Речь о кумулятивном эффекте многих лет прополаскивания живых тканей высокими частотами. Он наличествует? — Уверен, что отсутствует. — Уверен. Вера не знание. Никто никогда даже не пробовал с этим разобраться. Кстати, а каково воздействие солнечного света на обычное силикатное стекло? Обычно отвечают: «Нулевое». А ты видел стекло, которое долго валялось в пустыне? — Имеете в виду иридизацию? <…> — А ты когда-нибудь обращал внимание на оконные стёкла в старинных домах <…> Бостона? Выглядят они в точности как та бутылка, только на это ушло лет сто, если не больше.

"Nobody else sees any danger in radiant power." Grimes answered mildly. "Point is, son, they aren't looking in the right place. Do you know what the high-jump record was last year?" "I never listen to the sports news." "Might try it sometime. The record levelled off at seven foot two, 'bout twenty years back. Been dropping ever since. You might try graphing athletic records against radiation in the air — artificial radiation. Might find some results that would surprise you." "Shucks, everybody knows there has been a swing away from heavy sports. The sweat-and-muscles fad died out, that's all. We've simply advanced into a more intellectual culture." "Intellectual, hogwash! People quit playing tennis and such because they are tired all the time. <…> There has been a clear deterioration in the performance of the human animal." <…> "Impossible. There isn't a radiation put on the air that hasn't been tested very carefully in the bio labs. We're neither fools nor knaves." "Maybe you don't test 'em long enough. I'm not talking about a few hours, or a few weeks; I'm talking about the cumulative effects of years of radiant frequencies pouring through the tissues. What does that do?" "Why, nothing—I believe." "You believe, but you don't know. Nobody has ever tried to find out. F'rinstance — what effect does sunlight have on silicate glass? Ordinarily you would say "none", but you've seen desert glass?" "That bluish-lavender stuff?" <…> "Yes. A bottle turns coloured in a few months in the Mojave Desert. But have you ever seen the windowpanes in the old houses? <…> Same phenomena, only it takes a century more, in Boston."

Они выбрались наверх, на стоянку к своим машинам. Граймс направился было к своему ландо — старомодному, громоздкому, семейному «боингу». Стивенс остановил его. <…> — Да мы же на нём, дай бог, только к вечеру доберёмся! <…> — Ходит отлично, заатмосферный движок имеется. Запросто долетит до Луны и обратно. — Долететь долетит, но ведь еле ползёт. Пошли на моё «помело». Граймс окинул критическим взглядом веретенообразную авто своего приятеля. Кузов был настолько невидим, насколько с этим смогла справиться индустрия пластмасс. Поверхностный слой толщиной в две молекулы явно имел тот же коэффициент преломления, что и воздух. Так что если содержать в чистоте, то и не разглядишь. Однако тут да там пыль поприставала, опять же и отпотевание — вот и просматривается эдакий мыльнопузырный призрак чего-то самолётоподобного. Но зато сквозь стенки ясно видны металлические части аппарата: балка, а точнее сказать, осевой сердечник, и расширяющийся сноп антенн для приёмников де-Кальба при её оконечности. На вид ни дать ни взять гигантская ведьминская метла, прозвище своё вполне оправдывает. А поскольку сиденья из прозрачной пластмассы смонтированы одно за другим поверх балки так, что металлический стержень проходит между ног у пассажиров и водителя, прозвище звучит вдвойне уместно. — Сынок, — заметил Граймс. — Я не щёголь и за элегантным видом не гонюсь. И тем не менее сохранил какие-то остатки самоуважения и два-три пёрышка личного достоинства. И категорически отказываюсь болтаться с этой штукой промеж шенкелей, тем более высоко в воздухе. — Мука с вами, до чего же вы персона старого закала. <…> Перед взлётом я включу поляризацию кузова. <…> — До непрозрачности? — До полной.

They went topside to where their cars were parked. Grimes headed towards his, a big-bodied, old-fashioned Boeing family landau. Stevens checked him. "<…> It 'u'd take us the rest of the day." <…> "She's got an auxiliary space drive, and she's tight. You could fly from here to the Moon and back." "Yes, but she's so infernal slow. We'll use my "broomstick." Grimes let his eyes run over his friend's fusiformed little speedster. Its body was as nearly invisible as the plastic industry could achieve. A surface layer, two molecules thick, gave it a refractive index sensibly identical with that of air. When perfectly clean it was very difficult to see. At the moment it had picked up enough casual dust and water vapour to be faintly seen — a ghost of a soap bubble of a ship. Running down the middle, clearly visible through the walls, was the only metal part of the ship — the shaft, or, more properly, the axis core, and the spreading sheaf of deKalb receptors at its terminus. The appearance was enough like a giant witch's broom to justify the nickname. Since the saddles, of transparent plastic, were mounted tandem oven the shaft so that the metal rod passed between the legs of the pilot and passengers, the nickname was doubly apt. "Son,' Grimes remarked, "I know I ain't pretty, nor am I graceful. Nevertheless, I retain a certain residuum of self-respect and some shreds of dignity. I am not going to tuck that thing between my shanks and go scooting through the air on it. "Oh, rats! You're old-fashioned. <…> I'll polarize the hull before we raise." <…> "Opaque?" "Opaque."

	Здесь, в космосе, на орбите, в принадлежащей лично ему ракушке с кондиционированным воздухом, он был почти избавлен от невыносимого пожизненного рабства, навязанного мышечным бессилием. Те малые силы, которыми он располагал, здесь не было нужды целиком тратить на борьбу с изнурительным мощным земным притяжением, ими можно было распорядиться куда более осмысленным образом.
	Here, floating free in space in his own air-conditioned shell, he was almost free of the unbearable lifelong slavery to his impotent muscles. What little strength he had he could spend economically, in movement, rather than in fighting against the tearing, tiring weight of the Earth's thick field.

Большая часть самых важных его изобретений первоначально предназначалась для облегчения его собственной участи и лишь впоследствии была приспособлена для общего пользования. Даже общепринятые аппаратики, гротескно человекоподобные и всем известные под названием «уолдиков», а точнее говоря, «Синхронные пантографы-удвоители Уолдо Ф. Джонса» <…>. Когда журналисты взялись называть его дом в космосе «Инваколом», казалось бы, следовало ожидать, что Уолдо отнесётся к этому как к дальнейшему росту своей популярности. Однако <…> он настолько возмутился, что даже предпринял попытку наложить запрет на это словцо. Почему? А потому что, хотите верьте, хотите — нет, Уолдо никогда не считал себя инвалидом. Он рассматривал себя не как калеку, сбоку припёку человеческого общества, а как сверхчеловека, высшую стадию развития вида, существо, которое не нуждается в грубой силе безволосых обезьян. С его точки зрения последовательность ступеней развития выглядела следующим образом: от волосатых обезьян через безволосых к Уолдо. Какой-нибудь ленивый шимпанзе без видимого напряжения мышц способен тащить одной рукой полторы тысячи фунтов. <…> Физически развитый человек может сжать в руке силомер с усилием, равным ста пятидесяти фунтам. А вот сам Уолдо, исходя потом от напряжения, в жизни не смог бы показать на таком силомере больше пятнадцати фунтов. Соответствовал истине этот непритязательный вывод или нет, но Уолдо уверовал в него и принял за основу. Обычные люди — это отребье с гипертрофированными мускулами, безволосые шимпанзе. А он, Уолдо, десятикратно превосходит их. И должен во многом шагнуть вперёд. <…> Хоть Уолдо и не ходил по Земле, а дела его делались там. Помимо управления своими многочисленными предприятиями, он постоянно консультировал множество фирм по теории и практике механизмов и машин. <…> Прямо перед ним располагался цветной стереотелевизор. Там мерцали наготове две системы координат: ортогональная и полярная. <…> Рядом со [станком] стоял рабочий <…>. — Я весьма надеюсь, что мне удастся обучить вас элементарным приёмам точной работы. А потом уж не обманите наших ожиданий, научите работать придурков, что возле вас вертятся. Будьте добры, перчатки. Перед рабочим на обычной подвеске болталась пара пятипалых перчаток длиной до локтя — очередной уолдик. Точно такая же пара находилась перед самим Уолдо, соединённая в параллель с наземной. Манипуляторы-исполнители, действиями которых Уолдо собирался управлять с помощью своих сервомеханизмов, были с монтированы на рабочем месте шлифовщика перед станком. <…> Дженкинс закусил губу так, словно почёл крайне неприятным, когда надетые перчатки взялись распоряжаться его пальцами. Уолдо плавно сгибал и разгибал их; две пары уолдиков на экране в тот же миг точно повторяли эти движения. — Алек, дорогой, вы реагируйте на прикосновение, — подавал советы Уолдо. — Мягче, мягче. Заставьте свои мускулы работать на благо себе. Закончив разминку, Уолдо перешёл к более сложным движениям. Уолдики на станке отозвались, переключили подачу, легко и аккуратно продолжили цикл обработки отливки. <…> — Ритмичней, Алек, ритмичней. Не дёргайтесь, не делайте лишних движений. Старайтесь поспевать за мной.

Most of his basic inventions had originally been conceived for his personal convenience, and only later adapted for commercial exploitation. Even the ubiquitous and grotesquely humanoid gadgets known universally as 'waldoes' — Waldo F. Jones's Synchronous Reduplicating Pantograph <…>. When the newscasters tagged his spacehouse 'Wheelchair', one might have expected him to regard it as more useful publicity. That <…> he resented it and tried to put a stop to it, arose from another and peculiarly Waldo-ish fact: Waldo did not think of himself as a cripple. He saw himself not as a crippled human being, but as something higher than human, the next step up, a being so superior as not to need the coarse, brutal strength of the smooth apes. Hairy apes, smooth apes, then Waldo — so the progression ran in his mind. A chimpanzee, with muscles that hardly bulge at all, can tug as high as fifteen hundred pounds with one hand. <…> A well-developed man can grip one hundred and fifty pounds with one hand. Waldo's own grip, straining until the sweat sprang out, had never reached fifteen pounds. Whether the obvious inference were fallacious or true, Waldo believed in it, evaluated by it. Men were overmuscled canaille, smooth chimps. He felt himself at least ten times superior to them. He had much to go on. <…> Although be never went to the surface of the Earth his business was there. Aside from managing his many properties he was in regular practice as a consulting engineer, specializing in motion analysis. <…> Facing him was a four-by-five colour-stereo television receptor. Two sets of coordinates, rectilinear and polar, crosshatched it. <…> A workman stood beside [grinder] <…>. "I actually have hopes of being able to teach you the rudiments of precision work. Then we shall expect you to teach those butter-brained oafs around you. The gloves, please." Near the man, mounted on the usual stand, were a pair of primary waldoes, elbow length and human digited. They were floating on the line, in parallel with a similar pair physically in front of Waldo. The secondary waldoes, whose actions could be controlled by Waldo himself by means of his primaries, were mounted in front of the power tool in the position of the operator. <…> Jenkins bit his lip, as if he found unpleasant the sensation of having his fingers manipulated by the gauntlets he wore Waldo flexed and extended his fingers gently; the two pairs of waldoes in the screen followed in exact, simultaneous parallelism. "Feel it, my dear Alec," Waldo advised. "Gently, gently — the sensitive touch. Make your muscles work for you." He then started hand movements of definite pattern; the waldoes at the power tool reached up, switched on the power, and began gently, gracefully, to continue the machining of the casting. <…> "Rhythm, Alec, rhythm. No jerkiness, no unnecessary movement. Try to get in time with me."

	Кукла <…> выглядела на диво живой <…>. Некое «разумное факсимиле». <…> Мало кто видел Уолдо собственной персоной, все больше разглядывали картинку на экране. А те, кто являлся по делам в «Инвакол» — точнее, во «Фригольд» — слышали только голос Уолдо и упивались видом этого чучела.
	The dummy <…> was really surprisingly lifelike <…>. A 'reasonable facsimile'. <…> Except in vision screen few had seen Waldo in his own person. Those who had business at Wheelchair — 'Freehold', he must remember that — <…> heard a voice and saw this simulacrum.

	Переключениями света [в комнате] управляет движение головы; движения самого глаза слишком малы для этого. — возможно, неоригинально
	It was movement of the head which controlled the lights; movement of an eyeball was a little too much for it.

	— Спорим на половину моих смертных грехов, что я в силах разгрызть этот орешек.
	"I'll bet you a half interest in hell that I can crack it."

	— Сколько он с нас содрал? — Свой обычный гонорар. Конечно, его обычный гонорар больше напоминает разбой с применением насилия. — перевод с уточнением по К. Слепяну, 1994
	"How much did he stick us for?" "Just his usual contract. Of course his usual contract is a bit like robbery with violence."

[Уолдо] уже семнадцать лет не ступал ногой на земную поверхность. Ничто не могло подвигнуть его на то, чтобы отдать своё тело на милость этого чудовищного поля тяготения. <…> Пухлый Купидон, надутый так, что аж звенит, изящным движением пересёк свой вертеп. Как? Отказаться от своей свободы? Даже на время? <…> Проще упросить акрофоба залезть на Хаф-Доум или потребовать, чтобы клаустрофоб взял у кого-нибудь интервью в самой глубокой шахте мира.

It had been seventeen years since he had been at Earth surface; nothing could induce him to subject his body to the intolerable demands of that terrible field. <…> He sailed gracefully across his shop, an overpadded Cupid. Give up this freedom, even for a time? <…> Better to ask an acrophobe to climb Half Dome, or demand that a claustrophobe interview a man in the world's deepest mine.

Постепенно в уме складывалась и прояснялась собственная концепция Иномира. Хотелось считать его упорядоченным и в основном подобным здешнему пространству. А местом смыкания обоих пространств мыслилась нервная система; кора головного мозга, зрительные бугры, спинной мозг и прилегающие участки нервных путей. <…> Если нервная система расположена в обоих пространствах, то, возможно, именно это и приводит к относительно медленному распространению нервных импульсов по сравнению со скоростью света. Да! Если в инопространстве константа c меньше, чем в здешнем, то это так и должно быть. <…> размеры пространства зависят не от постоянной c, а от радиуса кривизны, выраженного через эту постоянную. А так как c — это скорость, то, значит, размеры зависят от представлений о времени — в этом случае времени как скорости изменения энтропии. В том и заключается особенность, позволяющая сравнить оба пространства: они обмениваются энергией, и, следовательно, каждое воздействует на энтропию соседнего. То, которое быстрее приближается к постоянству энтропии, должно быть «меньшим». <…> Иномир есть замкнутое пространство с малой c, с высокой скоростью изменения энтропии, с малым радиусом и почти постоянной энтропией — великолепный резервуар энергии с любой точки зрения, готовый излиться в здешнее пространство, как только происходит замыкание межпространственного интервала. Для своих собственных обитателей, если таковые существуют, Иномир может выглядеть простирающимся на сотни миллионов световых лет; для него, для Уолдо, он страусиное яйцо, которое вот-вот взорвётся от избытка энергии.

He proceeded to formulate and clarify his own concept of the Other World in his mind. He would think of it as orderly and basically similar to this space. The connexion between the two spaces lay in the neurological system; the cortex, the thalamus, the spinal cord, and the appended nerve system were closely connected with both spaces. <…> If the neurological system lay in both spaces, then that might account for the relatively slow propagation of nerve impulses as compared with electromagnetic progression. Yes! If the other space had a c constant relatively smaller than that of this space, such would follow. <…> the size of a space did not depend on its c constant, but on its radius of curvature in terms of its c constant. Since c was a velocity, size was dependent on the notion of time — in this case time as entropy rate. Therein lay a characteristic which could be compared between the two spaces: they exchanged energy; they affected each other's entropy. The one which degenerated the more rapidly towards a state of level entropy was the "smaller." <…> The Other World was a closed space, with a slow c, a high entropy rate, a short radius, and an entropy state near level—a perfect reservoir of power at every point, ready to spill over into this space wherever he might close the interval. To its inhabitants, if any. it might seem to be hundreds of millions of light years around; to him it was an ostrich egg, turgid to bursting with power.

Самые малые из уолдиков, которые он до сих пор применял, имели ладони поперечником примерно в сантиметр и, разумеется, соответствующий сканер для управления ими. Для того, что он задумал, они были слишком велики. А задумал он опыты с живой нервной тканью, изучение её изоляции и её поведения in situ. Он употребил эти крохотные уолдики для изготовления ещё меньших. И в конце концов соорудил крохотные металлические лепестковые зажимы с поперечником чуть больше трёх миллиметров. Пружины в их сочленениях, служившие псевдомышцами, едва можно было разглядеть невооружённым глазом, — но у него же были сканеры. <…> Уолдо постоянно видел по стереоприёмнику изображение своих рабочих рук «в натуральную величину.

The smallest waldoes he had used up to this time were approximately half an inch across their palms—with micro-scanners to match, of course. They were much too gross for his purpose. He wished to manipulate living nerve tissue, examine its insulation and its performance in situ. He used the tiny waldoes to create tinier ones. The last stage was tiny metal blossoms hardly an eighth of an inch across. The helices in their stems, or forearms, which served them as pseudo muscles, could hardly be seen by the naked eye—but then, he used scanners. <…> Waldo always saw before him in his stereo receiver a 'life-size' image of his other hands.

Перевод

А. А. Щербаков, 1994 [2003]

О повести

	«Уолдо» — это научная фантастика с оттенком фэнтези; а <…> «Магия, Inc.» — фэнтези с едва заметным следом науки.
	Waldo is science fiction tinged with fantasy; and <…> Magic, Inc. is fantasy with the barest trace of science.
	— Фредерик Пол

	… «Уолдо», будучи лучшей концепцией Хайнлайна, иллюстрирует основной недостаток большинства его произведений: склонность торопить концовку и уклоняться от заключительных событий. Если бы толковый редактор потребовал, чтобы «Уолдо» был как следует расширен, результатом стал бы лучший научно-фантастический роман последних двадцати лет; даже в том виде, в котором он представлен, ему мало равных.
	… Waldo, while being his best concept, illustrates the basic weakness in most of Heinlein’s work, a tendency to rush the ending and to shirk final developments. Had a capable editor demanded that Waldo be properly expanded the result would have been the best science fiction novel of the last twenty years; even as here presented, it has few equals.
	— Энтони Бучер и Фрэнсис Маккомас

	Его произведения <…> иногда, как «Уолдо», имеют тенденцию затухать в конце вместо того, чтобы достигать кульминации.
	His stories, <…> occasionally, as in “Waldo,” tend to peter out at the end instead of rising to a climax.
	— Лайон Спрэг де Камп

	Таких историй уже почти не пишут.
	They don't hardly write this kind of story no more.
	— Питер Скайлер Миллер