Перейти к содержанию

Феликс Давидович Кривин

Материал из Викицитатника
Феликс Давидович Кривин
Статья в Википедии

Феликс Давидович Кривин (11 июня 1928 — 24 декабря 2016) — русский прозаик, поэт и сценарист, писатель-фантаст, радиожурналист, педагог. Автор интеллектуальных юмористических произведений.

Цитаты

[править]
  •  

На поэта влияет поэт,
На планету влияет планета.
Вы заметили: даже цвет
Подражает другому цвету.

Он бывает светлей и темней,
Принимает оттенки любые…
Если в небо глядит муравей,
То глаза у него голубые.[1]

  — «На поэта влияет поэт»
  •  

Один судьбу свою вершит,
Другой — вершится ею.
Тот, кто себе принадлежит,
Собою не владеет.

А тот, кто не принадлежит
Себе и сам не свой,
Тому, конечно, надлежит
Всегда владеть собой.[1]

  — «Укрощение сказки»
  •  

Ершов проводит свой урок.
Ах, эта русская словесность!
Как вдохновенна сила строк,
Когда любая частность — честность.
Конечно, много чепухи,
И в ней немалая опасность.
Как жалки проза и стихи,
Когда любая честность — частность!

  — «Учитель словесности»
  •  

Не троньте, не троньте его кругов! Не троньте кругов Архимеда!...
Один из пришлых римлян-врагов с учёным вступает в беседу:
— К чему говорить о таком пустяке? — легат вопрошает с улыбкой.
— Ты строишь расчёты свои на песке, на почве, особенно зыбкой.[2]

  — «Завтрашние сказки» («Из древнего разговора»), 1991
  •  

— Ты, вижу, мастер красивых слов, — легат завершил беседу.
— Старик, я не трону твоих кругов. Сказал — и убил Архимеда.[2]

  — «Завтрашние сказки» («Из древнего разговора»), 1991
  •  

Старуха больше не стеснялась своего возраста: ее возраст давал ей право выйти первой, удержать эту молодость, отдав вместо нее свою старость. Отдать старость взамен молодости — это значит снова стать молодой.[3]

  — «Изобретатель Вечности», 1978
  •  

В заключенье был дан банкет. Лягушка съела мушку, уж съел лягушку, ёж съел ужа, лиса съела ежа. Обед пошел в теплой дружеской обстановке.[3]

  — «Рыцари круглого стола», 1982
  •  

Законы. Произведения письменности, по характеру своему драматические, ибо предназначены не столько для чтения, сколько для исполнения.

  — «Несерьёзные Архимеды»
  •  

Чёрный юмор — это не смех сквозь слёзы. Это смех вместо слёз.[3]

  — «Хвост павлина», 1987
  •  

Никто не помнит смеющимся Гераклита, его помнят только плачущим. Никогда не смеялся Анаксагор, а Мисон, один из семи мудрецов, смеялся лишь в одиночестве, боясь скомпрометировать свою мудрость.[3]

  — «Хвост павлина», 1987
  •  

Так же, как хребет Эзоп на Дальнем Востоке не имеет отношения к баснописцу Эзопу… И всё же невольно вспомнишь об Эзопе, услышав про этот хребет. Потому что не хребет, а Эзоп живёт в нашей памяти. В памяти беспокойная жизнь: то тебя забудут, а то вспомнят ― да не те и не так, как хотелось бы. И ты уже не сможешь напомнить о себе, потому что от тебя зависит только самая первая, самая короткая жизнь, а все остальные жизни от тебя не зависят.[3]

  — «От Гоголева до Гребенки»
  •  

В один и тот же год, в один и гот же месяц, с разницей всего в несколько дней, родились на земле два младенца ― Чарли и Адольф. Будущие Чаплин и Гитлер. Гениальный комический актер и заурядный ефрейтор, претендующий на незаурядность. Гений в роли маленького человека и маленький человек в роли гения. В течение многих лет они не выпускали один другого из вида. Они воевали между собой. Правда, разными средствами. Один использовал все виды оружия, другой лишь одно оружие ― смех. «Диктаторы смешны. Моё намерение ― заставить публику смеяться над ними». Жорж Садуль, напомнив эти слова Чаплина, слегка их подправляет: «…диктаторы также смешны». Если б они были только смешны. Не было бы на свете людей, приятней диктаторов. Но есть слабость и у диктаторов; они боятся выглядеть смешными. Поэтому они не выносят смеющихся лиц: им всё кажется, что смеются над ними. Осмеянный диктатор принял самые серьёзные меры, чтобы заставить Чаплина замолчать. Возможно, его обидело, что в фильме «Великий диктатор» его назвали не Адольфом, а Аденоидом, ― о намеком на то, что он мешает людям дышать. Диктаторы всегда мешали людям дышать, но смех всегда прочищал им дыхание.[3]

  — «Хвост павлина», 1987
  •  

Рига очень большая: она в десять раз больше Ужгорода. Рига очень маленькая: она в десять раз меньше Москвы. Слава богу, всё относительно ― и великость, и малость…[3]

  — Из Рижского блокнота, 1983
  •  

Великий шёлковый путь, соединявший Китай со Средиземноморьем, проходил через много стран, в том числе и через Фергану. По этому караванному пути возили из Китая шёлк, а также семена того дерева, которое мы с детства привыкли считать своим и трясти его, как трясут своих: тутовое дерево, именуемое в просторечье шелковицей. А в обратном направлении по этому пути возили люцерну и виноград, которых Китай ещё не знал, а Фергана уже знала. Китайские путешественники писали о жителях Ферганской долины, что они «любят вино так же, как лошади любят люцерну».[3]

  — «Еду в Самарканд», 1982
  •  

Он [​Козьма Прутков​] оставил нам немало мудрых мыслей, которые при ближайшем рассмотрении могут показаться глупостями, но мы их помним, повторяем, цитируем, нам нужна эта мудрость, которая при ближайшем рассмотрении глупость, в отличие от многих мудростей, которые мы готовы забыть навсегда. Каким-то загадочным образом в произведениях этого автора мудрость переходит в глупость, а глупость в мудрость, и мы не в силах ответить на поставленный им же вопрос: где начало того конца, которым оканчивается начало?[4]

  — Предисловие к «Сочинениям Козьмы Пруткова», 1987

Примечания

[править]
  1. ↑ 1 2 Феликс Кривин. Круги на песке. — Ужгород : «Карпаты», 1983.
  2. ↑ 1 2 Феликс Кривин. Завтрашние сказки. — Ужгород : концерн «Карпаты», 1992.
  3. ↑ 1 2 3 4 5 6 7 8 Ф. Кривин. Хвост павлина. — Ужгород : Карпаты, 1988.
  4. ↑ Феликс Кривин. Предисловие // Сочинения Козьмы Пруткова. Классики и современники: Русская классическая литература. — М.: Художественная литература, 1987.