Феликс Давидович Кривин (11 июня 1928 — 24 декабря 2016) — русский прозаик, поэт и сценарист, писатель-фантаст, радиожурналист, педагог. Автор интеллектуальных юмористических произведений.
На поэта влияет поэт,
На планету влияет планета.
Вы заметили: даже цвет
Подражает другому цвету.
Он бывает светлей и темней,
Принимает оттенки любые…
Если в небо глядит муравей,
То глаза у него голубые.[1]
— «На поэта влияет поэт»
Один судьбу свою вершит,
Другой — вершится ею.
Тот, кто себе принадлежит,
Собою не владеет.
А тот, кто не принадлежит
Себе и сам не свой,
Тому, конечно, надлежит
Всегда владеть собой.[1]
— «Укрощение сказки»
Ершов проводит свой урок.
Ах, эта русская словесность!
Как вдохновенна сила строк,
Когда любая частность — честность.
Конечно, много чепухи,
И в ней немалая опасность.
Как жалки проза и стихи,
Когда любая честность — частность!
— «Учитель словесности»
Не троньте, не троньте его кругов! Не троньте кругов Архимеда!...
Один из пришлых римлян-врагов с учёным вступает в беседу:
— К чему говорить о таком пустяке? — легат вопрошает с улыбкой.
— Ты строишь расчёты свои на песке, на почве, особенно зыбкой.[2]
— «Завтрашние сказки» («Из древнего разговора»), 1991
— Ты, вижу, мастер красивых слов, — легат завершил беседу.
— Старик, я не трону твоих кругов. Сказал — и убил Архимеда.[2]
— «Завтрашние сказки» («Из древнего разговора»), 1991
Старуха больше не стеснялась своего возраста: ее возраст давал ей право выйти первой, удержать эту молодость, отдав вместо нее свою старость. Отдать старость взамен молодости — это значит снова стать молодой.[3]
— «Изобретатель Вечности», 1978
В заключенье был дан банкет. Лягушка съела мушку, уж съел лягушку, ёж съел ужа, лиса съела ежа. Обед пошел в теплой дружеской обстановке.[3]
— «Рыцари круглого стола», 1982
Законы. Произведения письменности, по характеру своему драматические, ибо предназначены не столько для чтения, сколько для исполнения.
Никто не помнит смеющимся Гераклита, его помнят только плачущим. Никогда не смеялся Анаксагор, а Мисон, один из семи мудрецов, смеялся лишь в одиночестве, боясь скомпрометировать свою мудрость.[3]
— «Хвост павлина», 1987
Так же, как хребет Эзоп на Дальнем Востоке не имеет отношения к баснописцу Эзопу… И всё же невольно вспомнишь об Эзопе, услышав про этот хребет. Потому что не хребет, а Эзоп живёт в нашей памяти. В памяти беспокойная жизнь: то тебя забудут, а то вспомнят ― да не те и не так, как хотелось бы. И ты уже не сможешь напомнить о себе, потому что от тебя зависит только самая первая, самая короткая жизнь, а все остальные жизни от тебя не зависят.[3]
— «От Гоголева до Гребенки»
В один и тот же год, в один и гот же месяц, с разницей всего в несколько дней, родились на земле два младенца ― Чарли и Адольф. Будущие Чаплин и Гитлер. Гениальный комический актер и заурядный ефрейтор, претендующий на незаурядность. Гений в роли маленького человека и маленький человек в роли гения. В течение многих лет они не выпускали один другого из вида. Они воевали между собой. Правда, разными средствами. Один использовал все виды оружия, другой лишь одно оружие ― смех. «Диктаторы смешны. Моё намерение ― заставить публику смеяться над ними». Жорж Садуль, напомнив эти слова Чаплина, слегка их подправляет: «…диктаторы также смешны». Если б они были только смешны. Не было бы на свете людей, приятней диктаторов. Но есть слабость и у диктаторов; они боятся выглядеть смешными. Поэтому они не выносят смеющихся лиц: им всё кажется, что смеются над ними. Осмеянный диктатор принял самые серьёзные меры, чтобы заставить Чаплина замолчать. Возможно, его обидело, что в фильме «Великий диктатор» его назвали не Адольфом, а Аденоидом, ― о намеком на то, что он мешает людям дышать. Диктаторы всегда мешали людям дышать, но смех всегда прочищал им дыхание.[3]
— «Хвост павлина», 1987
Рига очень большая: она в десять раз больше Ужгорода. Рига очень маленькая: она в десять раз меньше Москвы. Слава богу, всё относительно ― и великость, и малость…[3]
— Из Рижского блокнота, 1983
Великий шёлковый путь, соединявший Китай со Средиземноморьем, проходил через много стран, в том числе и через Фергану. По этому караванному пути возили из Китая шёлк, а также семена того дерева, которое мы с детства привыкли считать своим и трясти его, как трясут своих: тутовое дерево, именуемое в просторечье шелковицей. А в обратном направлении по этому пути возили люцерну и виноград, которых Китай ещё не знал, а Фергана уже знала. Китайские путешественники писали о жителях Ферганской долины, что они «любят вино так же, как лошади любят люцерну».[3]
— «Еду в Самарканд», 1982
Он [Козьма Прутков] оставил нам немало мудрых мыслей, которые при ближайшем рассмотрении могут показаться глупостями, но мы их помним, повторяем, цитируем, нам нужна эта мудрость, которая при ближайшем рассмотрении глупость, в отличие от многих мудростей, которые мы готовы забыть навсегда. Каким-то загадочным образом в произведениях этого автора мудрость переходит в глупость, а глупость в мудрость, и мы не в силах ответить на поставленный им же вопрос: где начало того конца, которым оканчивается начало?[4]
— Предисловие к «Сочинениям Козьмы Пруткова», 1987
↑Феликс Кривин. Предисловие // Сочинения Козьмы Пруткова. Классики и современники: Русская классическая литература. — М.: Художественная литература, 1987.