Cтарая помпадурша

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Cтарая помпадурша» — сатирический рассказ Михаила Салтыкова-Щедрина 1868 года из цикла «Помпадуры и помпадурши».

Цитаты[править]

I[править]

  •  

Ни для кого внезапная отставка старого помпадура не была так обильна горькими последствиями, ни в чьем существовании не оставила она такой пустоты, как в существовании Надежды Петровны Бламанже́. Исправники, городничие, советники, в ожидании новою помпадура, все-таки продолжали именоваться исправниками, городничими и советниками; она одна, в одно мгновение и навсегда, утратила и славу, и почести, и величие… Были минуты, когда ей казалось, что она даже утратила свой пол.
— Главное, ma chère, несите свой крест с достоинством! — говорила приятельница её, Ольга Семёновна Проходимцева, которая когда-то через неё пристроила своего мужа куда-то советником, — не забывайте, что на вас обращены глаза целого края!
Надежда Петровна вздыхала и мысленно сравнивала себя с Изабеллой Испанскою. Что ей теперь «глаза целого края»! что в них, когда они устремлялись на неё лишь для изменения глубины её горести! Утративши своего помпадура, она утратила все… даже способность быть патриоткою!..
Последние минуты расставания были особенно тяжелы для нее. По обыкновению, прощание происходило на первой от города станции[комм. 1], куда собрались самые преданные, чтобы проводить в дальнейший путь добрейшего из помпадуров. Закусили, выпили, поплакали; советник Проходимцев даже до того обмочился слезами, что старый помпадур только махнул рукою и сказал:
— Уведите! уведите его… он добрый!

  •  

Ничто так болезненно не действует на впечатлительные души, как перемены и утраты. Бывает, что даже просто стул вынесут из комнаты, и то ищешь глазами и чувствуешь, что чего-то недостает; представьте же себе, какое нравственное потрясение должно было произойти во всем организме Надежды Петровны, когда она убедилась, что у неё вынесли из квартиры целого помпадура! Долгое время она не могла освоиться с этою мыслью; долгое время её как будто подманивало и подмывало. Руки её машинально поднимались, чтоб ущипнуть или потрепать кого-то по щеке; голова и весь корпус томно склонялись, чтоб отдохнуть на чьей-то груди. В ушах явственно раздавался чей-то голос; талия вздрагивала от мнимого прикосновения чьей-то руки; грудь волновалась и трепетала; губы полуоткрывались, дыхание становилось прерывистым и жгло. Одним словом, в ней как будто сам собой ещё совершался тот процесс вчерашней жизни, когда счастье полным ключом било в её жилах, когда не было ни одного дыхания, которое не интересовалось бы ею, не удивлялось бы ей, когда вокруг неё толпились необозримые стада робких поклонников, когда она, чтоб сдерживать их почтительные представления и заявления, была вынуждаема с томным самоотвержением говорить: «Нет, вы об этом не думайте! это все не мое! это все и навек принадлежит моему милому помпадуру!..»
— Душенька! не мучь ты себя! утри свои глазки! — успокаивал Надежду Петровну муж её, надворный советник Бламанжѐ, стоя перед ней на коленях, — поверь, такие испытания никогда без цели не посылаются! Со временем…
— Что́ «со временем»? уж не вы ли думаете заменить мне ‘’его’’? — с негодованием прерывала его Надежда Петровна.
— Друг мой! голубчик! полно! куда мне! Я говорю: со временем…
— Отстаньте! вы мерзки!
Бламанжѐ удалялся в другую комнату и оттуда робко вслушивался, как вздыхала Надежда Петровна.
Бламанжѐ был малый кроткий и нес звание «помпадуршина мужа» без нахальства и без особенной развязности, а так только, как будто был им чрезвычайно обрадован. Он успел снискать себе всеобщее уважение в городе тем, что не задирал носа и не гордился. Другой на его месте непременно стал бы и обрывать, и козырять, и финты-фанты выкидывать; он же не только ничего не выкидывал, но постоянно вел себя так, как бы его поздравляли с праздником.
— Как здоровье Надежды Петровны? — спрашивали его знакомые, встретившись на улице.
— Благодарю вас! — отвечал он любезно, — в ту минуту, как я оставил её, у неё сидел…
И потом, вдруг скорчив таинственную мину, он прибавлял своему собеседнику на ухо:
— Опять повздорили! — или: — опять помирились! — смотря по тому, было ли известно собеседнику, что перед этим между помпадурами произошла любовная размолвка или любовное соглашение.
Обыватели не только ценили такую ровность характера, но даже усматривали в ней признаки доблести; да и нельзя было не ценить, потому что у всех был ещё в свежей памяти муж предшествовавшей помпадурши, корнет Отлетаев[комм. 2], который не только разбивал по ночам винные погреба, но однажды голый и с штандартом в руках проскакал верхом через весь город.
Поэтому, когда уехал старый помпадур, Бламанжѐ огорчился этим едва ли не более, нежели сама Надежда Петровна. Он чувствовал, что и в его существовании образовался какой-то пропуск; что ему хочется кому-то поклониться — и поклониться некому; хочется вовремя уйти из квартиры — и уйти не для чего; хочется сказать: «Как прикажете?» — и сказать нет повода. Просто не стало резона производить те действия, говорить те речи, которые производились и говорились в течение нескольких лет сряду и совокупность которых сама собой составила такую естественную и со всех сторон защищенную обстановку, что и жилось в ней как-то уютнее, и спалось словно мягче и безмятежнее.

  •  

Припоминали, как предшествовавшие помпадуры швыряли и даже топтали ногами бумаги, как они слонялись по присутственным местам с пеной у рта, как хлопали исправников по животу, прибавляя: — что! много тут погребено всяких курочек да поросяточек! как они оставляли городничих без определения, дондеже не восчувствуют[комм. 3], как невежничали на званых обедах… и не могли не удивляться кротости и обходительности нового (увы! теперь уже отставного!) помпадура. А так как и он, поначалу, оказывал некоторые топтательные поползновения и однажды даже, рассердившись на губернское правление, приказал всем членам его умереть, то не без основания догадывались, что перемена, в нём совершившаяся, произошла единственно благодаря благодетельному влиянию Надежды Петровны.
— Нет, вы подумайте, сколько надо было самоотвержения, чтоб укротить такого зверя! — говорили одни.
— Ведь она, можно сказать, всякую его выходку на своем теле приняла! — утверждали другие.

  •  

Однако, как ни велика была всеобщая симпатия, Надежда Петровна не могла не припоминать. Прошедшее вставало перед нею, осязательное, живое и ясное; оно шло за ней по пятам, жгло её щеки, теснило грудь, закипало в крови. Она не могла взглянуть на себя в зеркало без того, чтобы везде… везде не увидеть следов помпадура!
— Противный ты, помпадурушка! нашалил и уехал! — говорила она, томно опускаясь на кушетку, а слезы так и сыпались крупными алмазами на пылающие щёки.

  •  

Прежде всего ей припоминались первые, медовые дни их знакомства. Что она пленила его — в том ничего не было удивительного. Это была одна из тех роскошных женщин, мимо которых ни один человек, на заставах команду имеющий, не может пройти без содрогания. В особенности же раздражительно действовала её походка, и когда она, неся поясницу на отлете, не шла, а словно устремлялась по улице, то помпадур, сам того не замечая, начинал подпрыгивать. Многие пробовали устоять против одуряющего действия этой походки, но не устоял никто. Однажды управляющий акцизными сборами даже пари подержал, что устоит, но как только поравнялся с очаровательницей, то вдруг до такой степени взвизгнул, что живший неподалеку мещанин Полотебнов сказал жене: «А что, Мариша, никак в лесу заяц песню запел!» В этом положении застал его старый помпадур.
— Вы, государь мой, в таких летах, что можете, кажется, сами понимать, что визжать на улице неприлично! — сказал он ему строго.
Но управляющий даже не извинился, а продолжал лопотать языком что-то невнятное и указывал рукой на удаляющуюся Надежду Петровну.
С тех пор все пошло у них как по маслу.

  •  

Губерния на этот счет очень услужлива. Когда заметит, что помпадур в охоте, то сейчас же со всех сторон так и посыплются на него всякие благодатные случайности: и нечаянные прогулки в загородном саду, и нечаянные встречи в доме какой-нибудь гостеприимной хозяйки, и нечаянные столкновения за кулисами во время благородного спектакля. Одним словом, нет такого живого дыхания, которое не послало бы своего отвратительного пожелания, которое не посодействовало бы каким-нибудь омерзительным движением успеху сего омерзительного предприятия.

  •  

— Ты, Наденька, если будут к тебе приставать, только скажи! я сейчас его на тележку — и фюить![комм. 4]

  •  

— Вот какой этот помпадурушка глупенький! сколько он нашалил! — говорила она Ольге Семёновне и вновь отыскивала какую-нибудь ещё не рассказанную подробность и повествовала об ней своему другу.
От остальных знакомых она почти отказалась, а действительному статскому советнику Балбесову даже напрямки сказала, чтобы он и не думал, и что хотя помпадур уехал, но она по-прежнему принадлежит одному ему или, лучше сказать, благодарному воспоминанию об нём. Это до такой степени ожесточило Балбесова, что он прозвал Надежду Петровну «ходячею панихидой по помпадуре»; но и за всем тем успеха не имел.

  •  

Бо́льшую часть времени она сидела перед портретом старого помпадура и все вспоминала, все вспоминала. Случалось иногда, что люди особенно преданные успевали-таки проникать в её уединение и уговаривали её принять участие в каком-нибудь губернском увеселении. Но она на все эти уговоры отвечала презрительною улыбкой. Наконец это сочтено было даже опасным. Попробовали призвать на совет надворного советника Бламанже и заставили его ещё раз стать перед ней на колени.
— Голубчик! не от себя, а от имени целого общества… — умолял злосчастный Бламанже, ползая на полу.
— Вы с ума сошли! вы, кажется, забыли, кто меня любил! — отвечала она, величественно указывая на портрет старого помпадура.
А помпадур, словно живой, выглядывал из рамок и, казалось, одобрял её решение.

II[править]

  •  

… когда он объехал губернскую интеллигенцию, то, несмотря на свою безнадёжность, понял, что Надежда Петровна составляет своего рода силу, с которою не считаться было бы неблагоразумно.
— Поверьте, mon cher, — открывался он одному из своих приближенных, — эта Бламанжѐ… это своего рода московская пресса! Столь же податлива… и столь же тверда! Но что она, во всяком случае, волнует общественное мнение — это так верно, как дважды два![комм. 5]

  •  

… красота старого помпадура. У того и нос и губы были такие мягкие, такие уморительные, что так и позывало как-нибудь их скомкать, смять, а потом, пожалуй, и поцеловать. Но не за красоту поцеловать, а именно за уморительность.

III[править]

  •  

Дни шли за днями. В голове Надежды Петровны все так перепуталось, что она не могла уже отличить «jeune fille aux yeux noirs»[комм. 6] от «l’amour qu’est que c’est que ça». Она знала наверное, что то и другое пел какой-то помпадур, но какой именно — доподлинно определить не могла. С своей стороны, помпадур горячился, тосковал и впадал в административные ошибки.
Мало-помалу затворническая жизнь прискучила, и Надежда Петровна начала выезжать. Тем не менее портрет старого помпадура все ещё стоял на прежнем месте, и когда она уезжала на бал, то всякий раз останавливалась перед ним на несколько минут, во всем сиянии бального туалета и красоты, чтобы, как она выражалась, «не уехать, не показавшись своему глупушке». Балы следовали за балами, обеды за обедами, и на каждом из них она неизбежно встречала нового помпадура, который так и пожирал её глазами. Наконец она стала замечать, что между ним и его предместником существует какое-то странное сходство. Долго она не могла определить, в чем состоит это сходство, пока наконец не догадалась, что они оба «глупушки». С тех пор «показывание» себя перед портретом старого помпадура сделалось уже пустою формальностью.

  •  

Полициймейстер хвалил в нём благородство души, правитель канцелярии — мудрость, исправник — стремительность и натиск.
— Вы, Надежда Петровна, что думаете? — говорил исправник, — вы, может быть, думаете, что он там на балах или на обедах… что он пустяками какими-нибудь занимается… на плечи наших барынь облизывается?.. Нет-с! он мероприятие обдумывает! Он уж у нас такой! он шагу не может ступить, чтобы чего-нибудь не решить!

  •  

… жена его только и делала, что с утра до вечера ела печатные пряники. Это зрелище до такой степени истерзало его, что он с горя чуть-чуть не погрузился в чтение недоимочных реестров. Но и это занятие представляло слишком мало пищи для ума и сердца, чтобы наполнить помпадурову жизнь. Он стал ходить в губернское правление и тосковать.

  •  

Тут были всякие: и с усами и без усов, и белокурые и брюнеты, и с бородавками и без бородавок, и высокоствольные и низкоствольные;..

IV[править]

  •  

Помпадурову жену лишили последнего утешения: запретили есть печатные пряники.

Комментарии[править]

  1. Отъезжающих в далёкий путь или на долгое время было принято провожать до первой ямской «станции». Так прощалось губернское общество и старые сослуживцы с покидавшими место служения начальниками[1].
  2. Образ удалого военного забулдыги из одноимённых повести и комедии Г. В. Кугушева, бывших в своё время популярными, Салтыков неоднократно использовал его для характеристики бесшабашных прожигателей жизни[1].
  3. Определение — санкция начальника губернии на проведение полицейских расследований и других акций — главного источника «безгрешных доходов» дореформенных городничих. Доля этих доходов поступала нередко и к губернаторам[1].
  4. Первое использование знаменитого междометия Салтыкова в его специфическом смысле административно-полицейской высылки или заключения в тюрьму. Написание «фюить» появилось лишь в издании 1879 года: в рукописи и первоначальных публикациях было «фить!»[1].
  5. Полемическая выходка против «Московских ведомостей» Каткова, с их всегда будто бы независимой и даже фрондёрской позицией, податливой якобы по отношению «ко всем разумным новым требованиям времени» (из «передовой» газеты от 15 июня 1868 г.) на деле же постоянно твёрдой в поддержке реакционной правительственной политики по существу. В рукописи далее идёт восклицание, не попавшее в печать: «О, если бы у меня был под руками свой Корш, на котором бы я мог сорвать свою досаду — фить!» Речь тут, по-видимому, о каком-то очередном резком выступлении Каткова против ведущего с «Московскими ведомостями» полемику Корша, бывшего их редактора (1856–1862) и тогдашнего (1863–1874) для либеральных «Санкт-Петербургских ведомостей»[1].
  6. «Черноокая девушка» — популярная песенка французского композитора Т. Лабарра на слова А. Бетурне (1834). Не раз упоминается в произведениях Салтыкова[1].

Примечания[править]

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 С. А. Макашин, Н. С. Никитина. Примечания // М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 т. Т. 8. Помпадуры и помпадурши. История одного города. — М.: Художественная литература, 1969.