Антология из Жан Поля Рихтера (Белинский)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Антология из Жан Поля Рихтера» — анонимная рецензия Виссариона Белинского[1] на эту антологию, составленную и переведённую И. Е. Бецким.

Цитаты[править]

  •  

Г-н Б. питает к Жан Полю Рихтеру любовь, доходящую до страсти, до энтузиазма; любовь тем более благородную, что она совершенно одинока, ибо её никто не разделяет с ним. <…> Так как Жан Поль владеет более сердцем, чем умом г-на Б., <…> г. Б. более «обожает», чем постигает Жан Поля <…>. Жан Поль в своё время был явлением действительно замечательным и не без основания пользовался титлом знаменитого писателя; но великим писателем, бессмертным гением он никогда не был <…>.
Наполеоновские генералы были все люди с замечательными военными дарованиями и доселе пользуются большою известностью; однако ни об одном из них нельзя говорить и писать того, что можно говорить и писать о Наполеоне. <…> Для наполеоновских генералов большая честь занимать место на барельефах пьедестала его колоссальной статуи или своими миниатюрными изображениями составлять рамку для его большого портрета: в таком точно отношении находится Жан Поль к Гёте или Шиллеру. Против этой истины, утверждённой национальным сознанием целой Германии и всего просвещённого мира, не устоит ничей личный энтузиазм.

  •  

Жан Поль навсегда утвердил за собою почётное место в немецкой литературе. Он имел сильное влияние на современную ему Германию, которая уже так мало походит на современную нам Германию. Хотя от смерти Жан Поля едва ли прошло двадцать лет, однако в это время в умственной жизни германцев произошло много великих переворотов, возникло много новых вопросов, и вообще направление Германии и её симпатии значительно изменились. Несмотря на то, Жан Поль всегда будет находить себе в Германии обширный круг читателей, а Германия всегда с любовию будет воспоминать о нём, как воспоминает возмужалый человек о добром и умном учителе своей юности или о книге, которая уже не удовлетворяет его вкусам и требованиям, но которая в его юношеские лета была столько же полезною для него, сколько и любимою им книгою. <…> Он обладал замечательно сильным талантом, принявшим, впрочем, до дикости странное направление и уродливо развившимся. Этому, конечно, много способствовал аскетический дух немецкой нации, узкость и теснота её общественной жизни, которые способствуют сильному внутреннему развитию отдельных лиц, но задушают всякое социальное, богатое широкими симпатиями развитие людей, рождённых для общества. Такие гениальные личности, как Гёте и Шиллер, собственною силою могли вырваться из этой душной сферы и, не переставая быть национальными писателями, возвыситься в то же время до всемирно-исторического значения. Но такие, впрочем, яркие и сильные таланты, как Гофман и Рихтер, не могли не поддаться гибельному влиянию дурных сторон общественности, которою они окружены были, как воздухом. По таланту Гофман вообще выше и замечательнее Рихтера. Юмор Гофмана гораздо жизненнее, существеннее и жгучее юмора Жан Поля — и немецкие гофраты, филистеры и педанты должны чувствовать до костей своих силу юмористического Гофманова бича. <…> Сколько прекрасных и новых мыслей о глубоких тайнах искусства высказал в самой поэтической форме этот человек, одарённый такою богато артистическою натурою! И всё это не помешало ему вдаться в самый нелепый и чудовищный фантазм, в котором, как многоценная жемчужина в тине, потонул его блестящий и могучий талант! Что же загнало его в туманную область фантазёрства, <…> если не смрадная атмосфера гофратства, филистерства, педантизма, словом, скука и пошлость общественной жизни, в которой он задыхался и из которой готов был бежать хоть в дом сумасшедших?.. Жан Поль был совсем другой натуры. Преобладающею стороною всего его существа было чувство, более пламенное и задушевное, чем сильное и крепкое, более расплывающееся, чем сосредоточенное и подчинённое разуму, более гуманное, чем многостороннее. <…> Дух его был по преимуществу внутренний и созерцательный. Поэтому его высочайшим идеалом человека была красота внутреннего развития личности, без всякого отношения её к обществу, — и пафос всего его существования составляла не разумная деятельность, силящаяся вносить в действительность свои собственные идеалы, но природа <…>. Полная елейной, несколько сантиментальной и расплывающейся любви, натура Жан Поля была ясна, спокойна и кротка. Он был одним из тех характеров, которые всегда делаются средоточием избранного дружеского кружка и обнаруживают на него часто одностороннее, но всегда прекрасное и благодетельное влияние. <…> Для такого человека всё равно, где бы ни жить, и он может быть доволен всяким обществом, лишь бы оно не мешало ему жить внутри самого себя; а так как немецкое общество (особенно в то время) всего менее способно вызывать человека из внутреннего мира души его и всего способнее, так сказать, вгонять его туда, — то аскетический, в дико странных формах выразившийся дух сочинений Жан Поля становится совершенно понятен. Жан Поль не знал, подобно Гофману, ни отчаяния, ни негодования, ни жгучих страстей, и потому ему не трудно было всегда держаться на каких-то недостижимых созерцательных высотах, не опирающихся ни на какое действительное основание, и писать языком по большей части эпически спокойным, тяжеловато возвышенным, нередко натянутым и всегда туманным. Он был романтик в душе, и если спускался на минуту с своих заоблачных высот, озарённых холодным светом ночной луны, то не иначе, как для того, чтоб подивиться, как люди могут не быть романтиками, и тогда-то разыгрывался его добродушный юмор, который никого не кусал и не сердил, как юмор Гофмана. Герои его романов, или, лучше сказать, его выспренних фантазий, всё люди восторженные, которые живут в одних высоких, поэтических мгновениях жизни, никогда не зевают и всегда импровизируют вместо того, чтоб говорить. Надо отдать им полную справедливость — они люди прекрасные, но только с ними скука смертельная.

  •  

Г-н Б. очень хорошо сделал, поместив в своей книге статью умного французского литератора Филарета Шаля «Очерк литературного характера Жан Поля»; только он не понял, что этот «очерк» служит самым сильным опровержением его собственного мнения о великости Жан Поля как писателя. Как ловкий француз, Филарет Шаль не выговаривает ясно своей мысли, но, посредством тонкой и лёгкой иронии, грациозно разлитой в его статье, предоставляет угадать свою мысль самому читателю.

  •  

Обыкновенные писатели потому пишут ясно и общепонятно, что их идеи обыкновенны и ничтожны; великие писатели пишут ясно и определённо потому, что вполне владеют своими идеями <…>. Великие писатели даже в стихах умеют соединить красоту поэтического изложения с простотою почти прозаическою. Чем общее, следовательно, огромнее содержание творений великого писателя, тем доступнее они для всех наций, тем более они суть достояние не одного какого-нибудь народа, но целого человечества. Как ни вытягивайте под эту меру доброго Жан Поля, он скорее перервется пополам, чем подойдёт под неё. Особенно не допустит его, даже и на цыпочках, если хотите, на каких угодно длинных ходулях, дотянуться до неё эта справедливая характеристика Филарета Шаля:
<…> Из этого хаоса мыслей и чувств, как с раскаленного железа, брызжут тысячи искр, пламенных, высоких, комических: но это хаос. <…>
Между тем, нет никакого сомнения, что Жан Поль — писатель, заслуживающий всякого внимания, и что из 60-ти томов его сочинений можно выжать томов шесть более или менее интересных вещей, имеющих редко безотносительное, но чаще всего своё относительное достоинство.

  •  

Вот несколько мыслей о назначении и судьбе женщины в нашем обществе:
Я думал в то время о той брачной лотерее <…>. [см. в статье о нём]
О том же именно говорит и Жорж Занд. Но что такое перед её страстными, огненными страницами эти добросердечные излияния достолюбезного Жан Поля? — Милый лепет умного и доброго ребёнка в сравнении с громовою речью возмужалого человека, исполненного глубокого сознания и могучего негодования!.. Жалкое положение женщины в обществе возбуждает живое сострадание Жан Поля — он оплакивает его, но не перестаёт на него смотреть, как на неизбежное и неизменяемое; Жорж Заид, напротив, видит в нём следствие исторического развития, которое уже совершило свой цикл. В глазах Жан Поля мать, торгующая счастием целой жизни своей дочери, есть явление как бы случайное, нарушающее собою гармонию общественной нравственности, — и он хлопочет силою кроткого, тёплого убеждения исправить таковую «дражайшую родительницу», если бы оная нашлась где-нибудь, не подозревая в своём простодушии, что на таких матерей не действуют красноречивые строки. В то же время он видит в поступке такой матери только злоупотребление права, а самое право признаёт неотъемлемым, — и если бы бедная дочь, принесённая матерью в жертву своей корысти, прибегла к Жан Полю с жалобою, <…> — добродушный Жан Поль, со всею филистерскою елейностию любящего сердца, утешил бы её красноречивыми советами — терпеливо покориться её участи, к радости погубивших её извергов-спекулянтов. Он сказал бы ей: «О дева! (Жан Поль любил это смешное слово) ты носишь терновый венец на окровавленной главе; зато вечные розы цветут в груди твоей». Не знаем, могло ли бы деву сделать счастливою подобное утешение; но знаем, что от таких утешений общественные раны никогда не излечатся и что человек, выговаривающий такие утешения высоким до напыщенности слогом, как великие истины, толчёт воду в ступе, ибо позволяет всему оставаться так, как оно есть.

  •  

У Жан Поля на все болезни одно лекарство и для всех целей одно средство — любовь. Но ведь и госпожа Простакова любила же своего Митрофанушку, и Брут любил своих сыновей: любовь одна, а её характер и проявление совершенно различны. <…> Молодых людей, и дома и в школах, учат любить правду, ненавидеть ложь, а когда они вступят в жизнь, их гонят за правду, и их правдивость называют гордостью, самонадеянностью, буйством и «вольнодумством» — любимое слово филистеров и гофратов… Итак, вопрос в том, должно ли детей воспитывать так, чтобы они могли уживаться с обществом, или должно желать, чтобы общество сделалось способным уживаться с людьми благовоспитанными. Этот вопрос важнее вопросов о всевозможных родах любви.

  •  

Но у Жан Поля есть вещи, гораздо лучшие и высшие. Такова, например, его пьеса «Уничтожение» (Die Vernichtung), в которой высокая мысль облечена в образы, часто странные и дикие, но тем не менее грандиозные, изложение несколько натянуто, но тем не менее исполнено блеска могучей фантазии.

  •  

Вообще, из сочинений Жан Поля можно было бы выбрать для перевода на русский язык не одну весьма полезную книжку. Но, должно сказать правду, г. В., переводчик и издатель «Антологии», не обнаружил особенной разборчивости и вкуса в выборе отрывков из Жан Поля: бо́льшая половина его «Антологии» наполнена решительным пустословием, вещами, каких у Жан Поля целые томы и какие могли бы спокойно оставаться в немецком подлиннике, <…> для русской публики <…> с большою пользою <…>.
Вероятно, переводчик в этом случае рассчитывал на имя бессмертного гения Жан Поля Рихтера, думая, что под сению этого великого имени и потёртая мишура сойдёт с рук за чистое золото. Это большая ошибка с его стороны. В наше время имена ровно ничего не значат <…>. Впрочем, и не с таким неискусным выбором Жан Поль не вытеснил бы французских романов.

  •  

… г. Б., — должно отдать ему в этом справедливость, — переводит Жан Поля мастерски, не только верно, но ещё и ясно, хорошим языком передавая его мысли. <…> нам кажется уж слишком простодушною заметкою, несообразною с духом времени, на отдельных пьесах выставлять: посвящается такому-то или такой-то. Посвящение книги или пьесы кем-нибудь кому-нибудь должно иметь достаточное основание, чтобы не казаться ребяческою проделкою, а эта достаточная причина должна заключаться и в именах посвящающего и того, кому посвящается сочинение, и в важности самого сочинения. Но перевод прозою пьески — с посвящением — это так же наивно, как и стишки какого-нибудь поэта, над которыми красуется: посвящается и пр.

  •  

Как бы то ни было, но «Антология из Жан Поля Рихтера» в беллетристическом бюджете нашей литературы за нынешний месяц есть единственная замечательная книга, о которой можно было сказать что-нибудь.

Примечания[править]

  1. Отечественные записки. — 1844. — Т. XXXIV. — № 6 (цензурное разрешение около 30 мая). — Отд. VI. — С. 57-67.