Вадиск, или Римская троица

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Вадиск, или Римская троица» (лат. Vadiscvs sive trias Romana) — антикатолический памфлет Ульриха фон Гуттена, впервые изданный в авторском сборнике «Диалоги» 1520 года. В тексте автор разделяет все гнездящиеся в Риме пороки по триадам, как бы переводя христианскую троицу на язык житейской католической практики[1].

Цитаты[править]

  •  

Гуттен. Недавно в Риме издали историка Корнелия Тацита с пятью вновь обнаруженными книгами[2][3], но когда я дал это издание печатнику и попросил перепечатать, он отказался, сославшись на буллу Льва Десятого, в которой перепечатка Тацита запрещается на десять лет.
Эрнгольд. Стало быть, Германия десять лет не сможет его прочесть?! Ведь книги из Рима привозят сюда так редко!
Гуттен. <…> иные полагают, что к ним обращена эта булла, советующая воздерживаться от развития способностей и изощрения ума в науках. Печатник был твёрдо убеждён, что станет добычей дьявола, если выполнит мою просьбу и вообще будет оказывать услуги учёным; тогда я спросил его: «А вдруг какой-нибудь папа дойдёт до того, что под страхом отлучения запретит германцам возделывать виноградники и искать золото? Неужели после этого люди станут пить одну воду и выбрасывать деньги в грязь?» — «Нет, говорит, не станут». Тогда я: «А если нас вознамерятся, по злобе, лишить наук, которые куда желаннее и золота и вина, и предпишут вовсе ими не заниматься, — как, по-твоему, согласимся мы на это или, с великой скорбью в душе, ответим папе отказом?» — «Откажете», — говорит. «Так чего ж ты боишься явить взору немцев Тацита? Ведь ни один писатель не отзывался о наших предках с большей похвалою, чем он!» И я добился бы своего, если бы не папский легат[3], который сейчас находится в Майнце: он нагнал на печатника новых страхов…

  •  

Гуттен. Да, римляне не желают знать ни границ, ни меры, но, кажется, у наших соотечественников глаза начинают открываться, и немцы начинают понимать, как подло их одурачивают, как нагло издеваются над свободным, воинственным и самым храбрым в мире народом, какое пренебрежение выказывается даже к величайшим германским государям. И уже многие, насколько я могу судить, не таясь, говорят об этом, ища способа поскорее сбросить это ярмо.
Эрнгольд. Дай-то Христос! Долго ли нам ещё служить посмешищем для чужеземцев?!
Гуттен. Недолго, если только разум и чувства меня не обманывают, — ведь повсюду немцы объединяются, чтобы вернуть себе свободу. В наши дни чем человек благороднее, чем он сильнее духом, тем нестерпимее ему видеть, как то, что наши предки щедро и благочестиво уделили церкви, достаётся невесть кому в Риме; как что ни год — то новые поборы, как измышляются всевозможные средства, чтобы вытянуть из Германии остатки её золота, а поскольку обманами и лестью они уже ничего не могут из нас выдоить, то стараются добиться своего угрозами — вот до чего дошла их наглость! Мыслимо ли буйство ужаснее, гнуснее — издевательство, рабство — хуже, рабство людей не только свободных, но призванных править целым миром?! Можно подумать, что они подчинили нас силой оружия и взимают с нас дань! Но так как в позоре своём мы дошли до края, я твёрдо верю, что дальше идти уже некуда и мы вырвемся из лап римлян. <…> К кому в Риме относятся сейчас с большим презрением, нежели к германцам?
Эрнгольд. Право же, ни к кому! Над нами смеются и мальчишки, и старики, и мужчины, и женщины, ремесленники, купцы, священники, знать и чернь, свободные и рабы, словом, все без исключения, даже пленники всех народов — иудеи; над нами издеваются все, кому не лень, и вместе и порознь, и тайком и открыто, нас все порицают, награждают позорными прозвищами и обидными кличками; все это — как шутки ради, так и всерьёз, но всегда с одной мыслью: дураков, мол, дразним. Но в чем глупость германцев, если не в том, что мы не замечаем, как подло и недостойно с нами обходятся? Что мы слишком суеверны и по этой причине позволяем похищать своё добро, которое прежде не удавалось исторгнуть из наших рук даже силой оружия? И что столько германцев покорно служит Риму, не требуя никакого иного вознаграждения, кроме того, чтобы им из милости разрешили пользоваться их же отеческим достоянием?! Ну да, ибо как иначе назвать щедрые дары, которыми наши предки осыпа́ли церкви?

  •  

Гуттен. Однажды в Риме я стал увещевать одного из них: <…> «нежели вы, заставляющие высокочтимые храмы божии покоряться золоту? Мало того — вы уже пустили в продажу небеса, вы проломили стену совести, разрушили вал, ограждающий веру, ваша ненасытная алчность не только украдкой переступает пороги храмов, но спокойно и уверенно царит под кровлями их, вы запятнали пороком самое непорочность, растлили деву-церковь, обратили в разбойничий притон дом молитвы, откуда Христос, вернись он сегодня на землю, изгнал бы вас с гневом куда большим, чем некогда — тех покупателей и купцов. Да, потому что они торговали одним лишь мирским, а ваш товар — святые таинства, церковь, сам Христос и божественная благодать![4][3] Так разве не до́лжно обуздать вас ещё решительнее, нежели турок, и прогнать ещё дальше <…>.
Эрнгольд. Будет просто чудом, если эти негодяи сами себя не погубят в ближайшем будущем!

  •  

… паломничество в Рим не для каждого безопасно, ибо весьма многие из посетивших этот город приносят с собою оттуда три вещи. <…> Нечистую совесть, испорченный желудок и пустой кошелёк.

  •  

Гуттен. … тремя вещами торгуют в Риме — Христом, духовными должностями и женщинами?
Эрнгольд. Если бы ещё только женщинами, и ничем иным, кроме слабого пола!
Гуттен. Многое Вадиск постеснялся рассказывать, впрочем, сами римляне говорят об этом, нимало не стыдясь, и весьма точно изображают в эпиграммах собственные нравы.

  •  

Вот тем-то они и заслужили особенно лютую ненависть немцев: они считают нас такими болванами, что о вещах, приобретаемых за деньги, стараются внушить нам мнение, будто вещи эти не продаются и не покупаются, хотя торгуют ими до такой степени открыто, что разрешают Фуггерам устраивать настоящие ярмарки бенефициев. А вот совсем мелочь: я сам купил разрешение есть молоко и масло в пост, и когда бы ни приезжал в Рим в постные дни, не видел ни одной мясной лавки закрытою; а у иных кардиналов скоромное подают во всякое время, вообще не справляясь с календарём.

  •  

Разумеется, срам, и германцы не стали бы его терпеть, не будь они жалким образом ослеплены своими предрассудками, которые застилают им глаза и по сей день не дают увидеть, как подло с ними обходятся. Во власти заблуждения они полагают, что папе всё дозволено — даже принимать решения самые несправедливые, — и всякое слово неудовольствия его тиранией считают грехом незамолимым. Но Рим отнюдь не бежит срама — он извлекает из срама прибыль: ведь папа вправе самое злое преступление объявить свободным от греха.

  •  

Гуттен. Но всё-таки эта булла, как мы её ни проклинай, ныне числится среди законов церкви и уже отторгла от Венеции города и земли[5][3].
Эрнгольд. Не булла, насколько я могу судить, а мечи французов и немцев. Как, думаешь ты, отнеслись бы к этой бесстыдной и вздорной бумажонке мужи непревзойдённого благоразумия, город, не знающий, что такое опрометчивость, если бы против них не выступили столько королей, столько государств, столько армий? Просто насрали бы на неё!

  •  

А римлянам выгодно, чтобы нравы в Германии окончательно погибли, и потому из трёх вещей, которые Рим люто ненавидит, — так называемого права патроната, свободных выборов прелатов и епископов и трезвости немцев — более всего ему ненавистна третья, нестерпима настолько, что папа намерен издать эдикт, одобряющий пьянство, опасаясь, как бы, отрезвев, мы быстро не раскусили их коварные приёмы.

  •  

Эрнгольд. Но ведь каждый убеждён, что римская доблесть иссякла <…>.
Гуттен. Сами они придерживаются другого мнения и, точно законное наследство, присваивают славу и блеск римского имени, даже звуки слов «величие Рима» их успокаивают.
Эрнгольд. Сколь беззащитными окажутся те, кто полагается на оплот слов!.. Вот лукавство итальянцев — дело другое, оно не раз оставляло в дураках целые армии наших.

Перевод[править]

С. П. Маркиш, 1959

Примечания[править]

  1. Пуришев Б. Немецкий и нидерландский гуманизм // Себастиан Брант. Эразм Роттердамский. Письма темных людей. Ульрих фон Гуттен. — М.: Художественная литература, 1971. — С. 21. — (Библиотека всемирной литературы).
  2. Эти пять книг «Анналов» впервые напечатали в Риме в 1515 году, в них в частности описывается (что должно было особенно привлекать Гуттена) восстание германских племён против Рима.
  3. 1 2 3 4 М. Н. Цетлин. Примечания // Ульрих фон Гуттен. Диалоги. Публицистика. Письма. — М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959. — (Научно-атеистическая библиотека).
  4. По католическому учению, недостающую человеку «благодать» может сообщить церковь, которая черпает её из сокровищницы «сверхдолжных добрых дел», совершённых Христом и святыми. На этом была основана торговля индульгенциями.
  5. Чтобы укрепить своё положение, венецианцы, воспользовавшись политической раздробленностью Италии, захватили несколько городов в Папской области. За это на Венецию был наложен интердикт (запрещение совершать церковные службы). Папа Юлий II сумел объединить ряд враждебных Венеции государств, и нанести ей удар в 1509 г..