Перейти к содержанию

В ожидании прошлого года

Материал из Викицитатника

«В ожидании прошлого года» (англ. Now Wait for Last Year) — фантастический роман Филипа Дика 1966 года.

Цитаты

[править]
  •  

Вашингтон 1935 года не представлял особого интереса ни для кого, кроме Вирджила Эккермана, поскольку только он и помнил подлинный город, время и место, давно переставшие существовать. Поэтому Ваш-35 в каждой своей детали представлял собой тщательно выполненную реконструкцию вполне конкретного, ограниченного, знакомого Вирджилу мира его детства. Подлинность искусственного города постоянно совершенствовала добытчица старинных вещей, Кэти Свитсент, но на самом деле он практически не менялся, словно сгусток, приклеившийся к мёртвому прошлому. Так, по крайней мере, воспринимали его остальные члены клана Эккерманов. Но для Вирджила этот макет, естественно, был живительным источником. Там старик расцветал, пополнял иссякающие запасы биохимической энергии, после чего возвращался в настоящее, в мир сегодняшнего дня. Он прекрасно его понимал и ловко им манипулировал, но психологически чувствовал себя в нём чужим.
Его гигантская страна детства положила начало новой моде. Другие ведущие промышленники и финансисты <…> тоже создали не столь обширные, но не менее реалистичные модели миров своего детства. Страна Вирджила перестала быть единственной в своём роде. Конечно, ни одна другая не могла сравниться с ней по сложности и аутентичности. В них использовались подделки старинных предметов, являвшиеся лишь приближённой копией того, что когда-то было оригинальной действительностью. — 2; окончание у С. Фролёнка («В ожидании прошлого», 2004): «В его распоряжении находилась иная планета, и его искусственная страна не ограничивалась в территориальном развитии. Его Вашингтон в перспективе мог обрасти пригородами и даже Штатами».

 

To everyone but Virgil Ackerman, the Washington, D.C., of 1935 was a waste of time, since only Virgil remembered the authentic city, the authentic time and place, the environment now so long passed away. In every detail, therefore, Wash-35 consisted of a painstakingly elaborate reconstruction of the specific limited universe of childhood which Virgil had known, constantly refined and improved in matters of authenticity by his antique procurer—Kathy Sweetscent—without really ever being in a genuine sense changed: it had coagulated, cleaved to the dead past… at least as far as the rest of the clan were concerned. But to Virgil it of course sprouted life. There, he blossomed. He restored his flagging biochemical energy and then returned to the present, to the shared, current world which he eminently understood and manipulated but of which he did not psychologically feel himself a native.
And his vast regressive babyland had caught on: become a fad. On lesser scales other top industrialists and money-boys <…> had made life-size models of their childhood worlds, too; Virgil's now had ceased to be unique. None, of course, matched Virgil's in complexity and sheer authenticity; fakes of antique items, not the actual surviving articles, had been strewn about in vulgar approximations of what had been the authentic reality.

  •  

— Когда продираешься в абсолютную реальность, всё превращается в одно большое размытое пятно. — 4

 

"Everything's the same, when you break through to absolute reality; it's all one vast blur."

  •  

Чего стоит политический стратег, который не заглядывает вперёд вплоть до момента собственной смерти? Без этого такой человек станет лишь очередным Гитлером, который не желал, чтобы собственная страна его пережила. — 13

 

what good was a political strategist who couldn't look ahead to his own death? Without that he would have been merely another Hitler, who didn't want his country to survive him.

  •  

Прежде чем покинуть здание, доктор Эрик Свитсент заглянул в Ванны, посмотреть, не появился ли на работе Брюс Химмель. Тот и в самом деле стоял возле огромной корзины, полной дефектных «Ленивых Рыжих Собак».
— Переработай обратно, в исходную массу, — сказал Джонас Химмелю, который широко улыбнулся своей обычной кривой бессмысленной улыбкой, когда младший Эккерман бросил ему один из бракованных шаров, сходивших с конвейера корпорации ТМиК вместе с другими, предназначенными для встраивания в системы управления межпланетных кораблей.
<…> марсианская амёба-копир. Это выдающееся одноклеточное смогло выжить благодаря своей способности имитировать другие формы жизни, особенно существ такой же величины. <…> [Вирджил Эккерман] показал амёбе дорогую меховую накидку одной из своих тогдашних любовниц, и та в точности её воспроизвела. Перед Вирджилом и девушкой появились две норковые накидки. Однако амёба в конце концов устала быть мехом, и она обрела прежний облик, последствия чего оставляли желать лучшего.
Много месяцев спустя было найдено решение: убить амёбу на стадии мимикрии и погрузить «труп» в ванну с химическими закрепителями, сохранявшими её в последней форме. Это существо не могло разложиться, поэтому в дальнейшем его невозможно было отличить от оригинала. <…>
Сразу же после начала сражений с ригами «Тихуанские меха и красители» переключились с торговли роскошными имитациями мехов на военную продукцию, разделив судьбу всех прочих промышленных предприятий. Невероятно точное воспроизводство системы управления космическими кораблями, «Ленивой Рыжей Собаки», стало естественным продолжением деятельности корпорации. Перемена прошла безболезненно и молниеносно.
Теперь Эрик Свитсент задумчиво стоял перед корзиной с отходами. Он, как в своё время каждый сотрудник корпорации, размышлял о том, можно ли как-то использовать эти второсортные, хотя оттого не менее сложные изделия. Эрик взял одно из них, напоминавшее весом бейсбольный мяч, а размерами — грейпфрут. С экземплярами, забракованными Химмелем, явно сделать уже ничего было нельзя, и он повернулся, чтобы бросить шар в пасть воронки, где тот превратился бы в исходную органическую массу.
— Погоди, — проскрипел Брюс.
Эрик и Джонас посмотрели на него.
— Не кидай, — добавил Химмель.
Его уродливая фигура смущённо переминалась с ноги на ногу, руки били по воздуху, шевеля длинными узловатыми пальцами.
Он, словно идиот, раскрыл рот и пробормотал:
— Я… я больше так не делаю. Один такой экземпляр как сырьё стоит четверть цента, а вся эта корзина — около доллара.
— Ну и что? — удивился Джонас. — Всё равно их надо…
— Я его покупаю, — пробулькал Химмель, полез в карман брюк за бумажником и смог его извлечь после долгих тяжких усилий.
— Зачем ты его покупаешь? — спросил Джонас.
— У меня всё спланировано, — после нескольких мгновений томительной тишины заговорил Химмель. — Я плачу за каждую забракованную «Ленивую Рыжую Собаку» полцента, то есть двойную её стоимость, благодаря чему фирма получает прибыль. Кто мог бы меня в этом упрекнуть? — Голос его перешёл в писк. <…> — Я их использую. <…> Они все мои, поскольку я заранее за них заплатил из своей зарплаты, — бросил он через плечо, открыл дверь и встал рядом с ней.
Лицо его потемнело от обиды и глубоко въевшихся следов болезненной тревоги.
По помещению, напоминавшему склад, на колёсиках величиной с серебряный доллар ездили небольшие тележки. Их было не менее двадцати, и они ловко объезжали друг друга, не прекращая оживлённо двигаться.
Эрик увидел, что на раме каждой тележки стоит «Ленивая Рыжая Собака», по проводам управляющая её действиями.
Джонас почесал нос, что-то проворчал и спросил:
— От чего они питаются?
Он наклонился, сумел схватить тележку, проезжавшую возле его ноги, и поднял её. Колёса продолжали вращаться.
— От маленькой дешёвой алкалиновой батарейки с ресурсом на десять лет. Она стоит ещё полцента.
— Значит, ты конструируешь эти тележки?
— Да, мистер Эккерман.
Химмель забрал у него тележку и поставил на пол. Машинка поспешно двинулась дальше.
— Они пока слишком молодые. Им нужно ещё поупражняться, прежде чем можно будет их выпустить.
— Значит, потом ты дашь им свободу, — догадался Джонас. <…>
— Зачем? — спросил Эрик.
Химмель покраснел. По его лицу пробежала болезненная судорога, но вместе с тем на нём отразилось неясное чувство, похожее на гордость.
— Потому что они этого заслуживают, — выдавил он.
— Но эта протоплазма не живая, — заметил Джонас. — Она погибла после применения химического закрепителя. Ты же сам знаешь. С тех пор все они — лишь обычные электронные схемы, такие же мёртвые, как, например, робанты.
— Но я считаю их живыми, мистер Эккерман, — с достоинством ответил Химмель. — Пусть они хуже и не могут управлять кораблём в космосе. Это не значит, что такие существа не имеют права прожить свою скромную жизнь. Я выпускаю их. Тележки катаются, как мне думается, лет шесть, может, и больше, то есть вполне достаточно. Они получают то, на что имеют право.

 

Before leaving the building Dr Eric Sweetscent dropped by the Baths, wondering if Bruce Himmel had shown up. He had; there he stood, beside the huge reject-basket full of defective Lazy Brown Dogs.
"Turn them back into groonk," Jonas said to Himmel, who grinned in his empty, disjointed fashion as the youngest of the Ackermans tossed him one of the defective spheres which rolled off TF&D's assembly lines along with those suitable for wiring into the command guidance structure of interplanetary spacecraft.
<…> the Martian print amoeba. This august unicellular organism survived by its ability to mimic other life forms—those of its own size. <…> of bat guano fame had come upon the scene. Within a matter of hours [Virgil Ackerman] had presented a print amoeba with one of his'current mistress's expensive furs; the print amoeba had faithfully mimicked it, whereupon, for all intents and purposes, between Virgil and the girl two mink stoles existed. However, the amoeba had at last grown tired of being a fur and had resumed its own form. This conclusion left something to be desired.
The answer, developed over a period of many months, consisted of killing the amoeba during its interval of mimicry and then subjecting the cadaver to a bath of fixing-chemicals which had the capacity to lock the amoeba in that final form; the amoeba did not decay and hence could not later on be distinguished from the original. <…>
As soon as hostilities with the reegs had begun, Tijuana Fur & Dye had converted from the luxury trade of ersatz fur production to war work, as, of course, had all other industrial enterprises. Supernaturally accurate duplication of rocketship master syndromes, the ruling monad Lazy Brown Dog, was fatalistically natural for the type of operation which TF&D represented; conversion had been painless and rapid. So here now, meditatively, Eric Sweetscent faced this basket of rejects, wondering—as had everyone at one time or another in the corporation—how these sub-standard and yet still quite complex units could be put to some economic advantage. He picked one up and handled it; in terms of weight it resembled a baseball, in terms of size a grapefruit. Evidently nothing could be done with these failures which Himmel had rejected, and he turned to toss the sphere into the maw of the hopper, which would return the fixed plastic into its original organic cellular form.
"Wait," Himmel croaked.
Eric and Jonas glanced at him.
"Don't melt it down," Himmel said. His unsightly body twisted with embarrassment; his arms wound themselves about, the long, knobby fingers writhing. Idiotically, his mouth gaped as he mumbled, "I—don't do that any more. Anyhow, in terms of raw material that unit's worth only a quarter of a cent. That whole bin's worth only about a dollar."
"So?" Jonas said. They still have to go back to—"
Himmel mumbled, "I'll buy it." He dug into his trouser pocket, straining to find his wallet; it was a long and arduous struggle but at last he produced it.
"Buy it for what?" Jonas demanded.
"I have a schedule arranged," Himmel said, after an agonized pause. "I pay a half cent apiece for Lazy Brown Dog rejects, twice what they're worth, so the company's making a profit. So why should anyone object?" His voice rose to a squeak. <…> "Urn, I use them. <…> But they're all mine because I paid for them in advance out of my salary," he said over his shoulder as he opened the door. Defensively, his face dark with resentment and with the corrosive traces of deeply etched phobic anxiety, he stood aside.
Within the room—a storeroom, evidently—small carts rolled about on silver-dollar-sized wheels; twenty or more of them, astutely avoiding one another in their zealous activity.
On board each cart Eric saw a Lazy Brown Dog, wired in place and controlling the movements of the cart.
Presently Jonas rubbed the side of his nose, grunted, said, "What powers them?" Stooping, he managed to snare a cart as it wheeled by his foot; he lifted it up, its wheels still spinning futilely.
"Just a little cheap ten-year A-battery," Himmel said. "Costs another half cent."
"And you built these carts?"
"Yes, Mr Ackerman." Himmel took the cart from him and set it back on the floor; once more it wheeled industriously off. "These are the ones too new to let go," he explained. "They have to practice."
"And then," Jonas said, "you give them their freedom." <…>
"Why?" Eric said.
Now the crux of the matter had been broached; Himmel turned red, twitched miserably, and yet displayed an obscure, defensive pride. "Because," he blurted, "they deserve it."
Jonas said, "But the protoplasm's not alive; it died when the chemical fixing-spray was applied. You know that. From then on it—all of these—is nothing but an electronic circuit, as dead as—well, as a robant."
With dignity Himmel answered, "But I consider them alive, Mr Ackerman. And just because they're inferior and incapable of guiding a rocketship in deep space, that doesn't mean they have no right to live out their meager lives. I release them and they wheel around for, I expect, six years or possibly longer; that's enough. That gives them what they're entitled to."

  •  

«Хуже всего то, что такие женщины крайне быстро стареют, — думал он. — Все слухи на этот счет — полная правда. Уже лет в тридцать они потрёпанные и толстые. Куда-то исчезают бюстгальтер, плащ и сумочка, остаются только чёрные глаза, горящие под густыми бровями. Прежнее изящное существо до сих пор скрывается где-то под складками жира, но уже не в силах больше говорить собственным голосом, развлекаться, убегать или любить. Замолкает стук каблуков по тротуару. Остаётся лишь тяжкий отзвук шаркающих ног, отмечающий путь к трупу, распадающемуся в прах. В Тихуане ничего не меняется, но и не доживает до достойного возраста. Время идёт здесь слишком быстро, при этом стоя на месте».

 

The trouble with such girls, he thought, is that they get old so fast. What you hear is true; by thirty they're worn out, fat, the bra and the coat and purse and gloves are gone; all that remains is the black, burning eyes peering out from beneath the shaggy brows, the original slender creature still imprisoned somewhere within but unable to speak any longer, play or make love or run. The click of heels against the pavement, the rushing forward into life; that's gone and only a slopping, dragging sound is left behind. The most horrid sound in the world, that of the once-was: alive in the past, perishing in the present, a corpse made of dust in the future. Nothing changes in Tijuana and yet nothing lives out its normal span. Time moves too fast here and also not at all.

  •  

Что-то пробежало по его ботинку.
Он увидел, как в безопасную темноту, в кучи мусора, убегает маленькая тележка на колёсиках.
Её преследовала другая, точно такая же. Они встретились среди мешанины газет и бутылок. Мусор затрясся и полетел во все стороны. Тележки начали сражаться, сталкиваться друг с другом. Создания Брюса Химмеля пытались добраться до электронного мозга противника и уничтожить «Ленивую Рыжую Собаку». <…>
Он даже не знал, что и думать, продолжая наблюдать за борьбой двух тележек. Одна почти оторвала у другой «Ленивую Рыжую Собаку», была вроде бы близка к победе, откатилась на несколько шагов и приготовилась нанести последний удар.
Когда она уже собиралась напасть, поврежденная тележка, побуждаемая последними проблесками разума, сумела спрятаться в оцинкованном ведре. Дочка Брюса нашла укрытие и застыла в нём неподвижно, готовая ждать сколь угодно, хоть до бесконечности.
Эрик встал и схватил более сильную тележку. Её колеса беспомощно вертелись, но через мгновение механизму удалось вырваться. Он с грохотом упал на тротуар, попятился, устремился вперёд и ударил Эрика в ногу. Тот удивился и отступил. Тележка снова приготовилась к атаке, и Свитсент отошёл ещё на шаг. Тележка, довольная собой, описала круг и уехала прочь.
В ведре продолжала ждать вторая.
— Я не сделаю тебе ничего плохого, — пообещал Эрик, присев и разглядывая её внимательнее.
Повреждённая машинка даже не дрогнула.
— Ладно, — сказал Свитсент и встал. — Я понял намёк.
Тележка сама знала, чего она хочет. Не было смысла дальше её мучить.
Эрик понял, что даже эти машины хотят жить. Брюс был прав. Они заслуживают своего шанса, микроскопического места под солнцем. Больше им ничего не нужно.
«А я даже на это не способен, — подумал он. — Не смог бы выжить на заваленной мусором улочке Тихуаны, а эта штука в цинковом ведре, без жены, работы, квартиры, денег и малейшего шанса обрести что-либо из вышеперечисленного, упорно продолжает существовать. Почему-то она куда сильнее цепляется за жизнь, чем я».

 

Something ran across his shoe.
He saw, skittering away into the safety of the shadows and heaps of debris, a small wheeled cart.
The cart was pursued by another of its kind. They met, in the tangle of newspapers and bottles, and then the debris trembled and bits flew everywhere as the carts fought it out, ramming each other head-on, trying for the cephalic unit mounted in each other's center. Trying to knock out the Lazy Brown Dog. <…>
He continued to watch the two carts as they battled it out to the end; now one had knocked its antagonist's Lazy Brown Dog loose, seemed to be triumphing. It withdrew and, like a goat, maneuvered to locate itself for the coup de grace.
While it was positioning itself the damaged one, in a last burst of native wit, popped into the sanctuary of a discarded galvanized zinc bucket and was out of the fray. Protected, it became inert, prepared to wait things out, forever if necessary.
Getting to his feet, Eric stooped and grabbed up the stronger cart; its wheels spun futilely and then somehow it managed to twist out of his grasp. It bounced clatteringly to the pavement, backed, maneuvered, and then hurled itself against his foot. Surprised, he retreated. The cart made another menacing move toward him and he retreated again. Satisfied, the cart wheeled in a circle and then rattled off, out of sight.
In the bucket the loser could still be seen. Still waiting.
"I won't hurt you," Eric said to it, crouching down in order to get a better glimpse of it. The damaged thing, however, remained where it was. "Okay," he said and straightened up. "I get the idea." It knew what it wanted. There was no point in molesting it.
Even these things, he decided, are determined to live. Bruce was right. They deserve their opportunity, their minuscule place under the sun and sky. That's all they're asking for and it isn't much. He thought. And I can't even do what they do, make my stand, use my wits to survive in a debris-littered alley in Tijuana; that thing that's taken refuge there in that zinc bucket, without a wife, a career, a conapt or money or the possibility of encountering any of these, still persists. For reasons unknown to me its stake in existence is greater than mine.

  •  

— Да благословит вас Бог, сэр, — сказало такси. — Вижу, что вы хороший человек.

 

"God bless you, sir," the cab said. "I can see that you're a good man."

Перевод

[править]

К. П. Плешков, 2010 («Когда наступит прошлый год») — с незначительными уточнениями