Две любви (Лукиан)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Любови» (др.-греч. Ἔρωτες) — сатирический диалог, приписываемый Лукиану, фигурирующему в тексте под греческой формой своего имени — Ликин[1].

Цитаты[править]

  •  

2. Феомнест. Скорее сосчитал бы ты, Ликин, волны в море или густые облака в небе, чем эротов, воспламенявших во мне любовь. Я думаю, пустым останется их колчан, и если они захотят налететь на кого-нибудь другого, то лишь насмешки возбудят их безоружные руки. С тех пор как я, едва вышедши из детского возраста, стал юношей, эроты гонят меня от одной страсти к другой. Одна любовь сменяет другую; прежде чем первая покинет меня, приходит вторая. Их больше, чем голов, которые вновь и вновь вырастали у Лернейской гидры, и никакой Иолай тут не поможет: ведь огня огнём не погасить. Будто живёт у меня в глазах сладострастный овод, который беспрестанно захватывает всё красивое, тащит к себе и не может насытиться. И часто становлюсь я в тупик: откуда этот гнев Афродиты?

  •  

11. Ликин. Мы решили причалить у Книда, чтобы осмотреть его: очень хотелось нам увидеть святилище Афродиты (ведь повсюду прославляют стоящее там творение Праксителя, и в самом деле восхитительное). <…>
12. Тотчас от самого святилища нам навстречу повеяли дуновения Афродиты: ведь внутренний двор не был устлан гладкими каменными плитами, уложенными на бесплодную почву, но, как и должно быть в храме Афродиты, был весь возделан и плодоносил. <…> Под самыми тенистыми кущами деревьев стояли весёлые ложа для тех, кто желал там устроить пир. Люди образованные редко приходили туда, но простой народ из города, собираясь там, справлял праздники и подлинно занимался делом Афродиты.
13. Вдоволь налюбовавшись растениями, мы прошли внутрь храма. Сама богиня — прекрасная статуя из паросского мрамора — воздвигнута посредине; она стоит гордая, с лёгкой усмешкой. Вся её красота ничем не скрыта, не окутана никакой одеждой; богиня обнажена, и только чресла слегка прикрывает она одной рукою. И так сильно искусство её творца, что камень, неподвижный и твёрдый по природе, как нельзя лучше подошёл для того, чтобы изваять из него каждую часть тела. <…> Храм этот имеет двери с двух сторон, и желающие могут как следует рассмотреть богиню со спины, чтобы ничто в ней не осталось скрыто для восхищённого созерцания. Поэтому без труда можно войти через другую дверь и любоваться красотой Афродиты сзади. <…>
15. Когда же мы насытились зрелищем и перестали удивляться, то увидели на одном бедре пятно, выделявшееся как грязь на одежде; белизна мрамора вокруг особенно подчёркивала его безобразие. Стараясь повернее угадать истину, я подумал, что пятно, которое мы видим, появилось на камне от природы: ведь и камни не избавлены от изъянов, и часто судьба мешает им достигнуть совершенной красоты. Итак, я считал, что мрамор загрязнило природное чёрное пятно, и удивлялся, как Пракситель скрыл этот портящий красоту камня изъян среди таких частей тела, которые меньше всего могли его выдать. Но стоявшая неподалёку от нас прислужница храма рассказала нам невероятную и неслыханную историю. Один юноша довольно знатного рода, <…> часто посещая святилище, в недобрый час влюбился в богиню. Дни напролёт проводил он в храме, и сперва всем казалось, что это лишь благочестивое поклонение. Утром, едва из постели, намного опередив рассвет, он приходил в храм и только после заката неохотно шёл домой; целый день сидел он против богини, всё время устремив на неё свой взгляд. При этом он шептал неясные слова и украдкой произносил любовные жалобы.
16. Когда он хотел, чтобы страсть хоть немного оставила его, то, воззвав к богине, он отсчитывал у стола четыре бабки ливийской газели и испытывал свою надежду игрою. Если кости ложились как он хотел и особенно если удавался ему бросок, носящий имя богини, когда ни одна бабка не падает одинаково, он преклонял колени, думая, что достиг исполнения своих желаний. Если же он, как часто бывает, неудачно разбрасывал кости по столу и они располагались так, что предвещали недоброе, — он проклинал весь Книд и падал духом, как от непоправимой беды; спустя недолгое время он вновь хватал бабки и старался новым броском исправить прежний промах. А когда страсть его разгоралась ещё сильнее, он покрывал надписями всю стену, и нежная кора каждого молодого дерева славила прекрасную Афродиту. Наравне с Зевсом он чтил Праксителя, и всякая прекрасная драгоценность, хранившаяся у него в доме, становилась приношением богине. Наконец от чрезмерного напряжения своих вожделений он впал в отчаяние: тогда и нашлась дерзкая мысль, которая, как сводня, помогла ему удовлетворить желание. Когда солнце клонилось к закату, он незаметно для присутствующих прокрался и, затаив дыхание, встал неподвижно за дверью, в самой глубине; и после того как прислужники, по обыкновению закрыли дверь снаружи, наш юный Анхис остался заперт внутри. <…> На следующий день были замечены следы этих любовных объятий, и на теле богини появилось пятно — улика того, что она испытала. А сам юноша, как повествует народная молва, исчез совсем: говорят, он бросился на скалы или в морскую пучину.

  •  

27. Харикл. Разве в наслаждениях мы не должны стремиться к взаимности, к тому, чтобы обе стороны получали равное удовольствие? Ведь не радует нас, как бессловесных животных, жизнь в одиночестве: нет, нас связывает дружелюбное общение, и все хорошее кажется нам ещё приятнее, когда мы делим его друг с другом, а все неприятности становятся легче, когда их переносим вместе. Поэтому люди и придумали совместную трапезу. Поставив столы посредниками дружбы, мы в должной мере ублажаем желудок, <…> не в одиночку наедаемся роскошными яствами. Наоборот, каждому приятнее разделить всё это с другими, и, сделав друга соучастником пиршества, мы сами получаем удовольствие.
28. Так и сойдясь с женщиной, мы поровну даём друг другу одинаковое наслаждение, и радостно расстаются любящие, получив поровну <…>. Нельзя, по-моему, в себялюбивой жажде наслаждений заботиться только о том, чтобы себе забрать нечто приятное и самому получить от другого всё наслаждение; лучше разделить то, что ты сам получил, и дать взамен равную долю. Однако никто ещё не обезумел настолько, чтобы сказать, будто и с мальчиками дело обстоит так же. Наоборот, совратитель удаляется, получив изысканное, по его мнению, наслаждение, а на долю обесчещенного остаются поначалу только боль и слёзы. Потом, когда с течением времени боль немного уменьшается, остаётся, как говорят, только докука, удовольствия же не испытывает он ни капли…

  •  

33. Калликратид. Брак изобретён как средство, необходимое для продолжения рода, но только любовь к мужчине достойно повелевает душой философа. Ведь всё, чем занимаемся мы не ради нужды, а ради красоты и изящества, ценится больше, чем нужное для непосредственного употребления, и всегда прекрасное выше необходимого. Пока жизнь людей протекала в невежестве и не было у них досуга, чтобы каждый день искать лучшее, они поневоле ограничивались самым необходимым, потому что недостаток времени не давал возможности открыть, как жить хорошо. Потом, когда не стало уже этой вечно тяготеющей нужды, умы потомков, освобождённые от уз необходимости, приобрели свободное время, чтобы придумать что-нибудь получше, отчего постепенно возросли разные знания. Это можно видеть на примере самых совершенных искусств. Когда появились первые люди, они старались только каждый день утолить свой голод. Недостаток необходимого не позволял им выбирать, и, в плену постоянной нужды, они питались первой попавшейся травой, выкапывали мягкие корешки и чаще всего ели жёлуди. Но со временем, увидев, как благодаря новооткрытым трудам земледельцев ежегодно приносит новый плод посев пшеницы и ячменя, люди оставили прежнюю пищу на долю бессловесных животных. И никто не будет настолько безумен, чтобы сказать, что дуб лучше колоса. <…>
35. Но только в наш век, ничего не оставляющий неисследованным, появились на свет разнообразные знания и те стремления, которые возбуждает в нас благородная жажда прекрасного. Тогда вместе с божественной философией расцвела и любовь к мальчикам. <…>
38. Пока дело касается детей — пусть сохраняют значение женщины; но во всём остальном — прочь, знать и не хочу! Кто же в здравом уме мог бы перенести женщину, которая с раннего утра прикрашивается с помощью неестественных ухищрений? Её подлинный вид безобразен, и лишь искусственные украшения скрадывают природную неприглядность.
39. Тот, кто взглянул бы на женщин, когда они только что встали с ночного ложа, решил бы, что они противнее тех тварей[1], которых и назвать утром — дурная примета. Поэтому и запираются они так тщательно дома, чтобы никто из мужчин их не увидел. Толпа старух и служанок, похожих на них самих, обступает их кругом и натирает изысканными притираниями их бедные лица. <…>
53. Феомнест. Я удивляюсь высокопарности этой слишком уж надутой речи о любви к мальчикам. Мне по крайней мере кажется, что не очень приятно, проводя с мальчиком-подростком целые дни, выносить при этом Танталовы муки и терпеть жажду, когда красота плещется чуть ли не перед глазами и можно её зачерпнуть. Мне мало смотреть на возлюбленного и, сидя напротив, слушать его речи; любовь создала целую лестницу наслаждений, и зрение в ней — только первая ступень… <…>
54. Не удивляйся: <…> и в дружбе Ахилла и Патрокла посредником было наслаждение. Ведь когда Ахилл оплакивал его смерть и не мог рассчитать свои чувства, у него вырвалась правда:
О, бёдер друга близость благодатная![2][1]

Перевод[править]

С. А. Ошеров, 1962 («Две любви»)

Примечания[править]

  1. 1 2 3 И. Нахов, Ю. Шульц. Комментарии // Лукиан. Избранное. — М.: Гослитиздат, 1962.
  2. Стих из несохранившейся трагедии Эсхила «Мирмидоняне» (фрагмент 136).