Народная поэма Анджея Киёвского

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Народная поэма Анджея Киёвского» (польск. Andrzeja Kijowskiego poema narodowe) — 1992 года. Вошло в авторский сборник «Мой взгляд на литературу. Размышления и очерки» 2003 года.

Цитаты[править]

  •  

... «Ребёнок птицей принесённый» — одна из самых рискованных писательских попыток, какие предпринимались в нашем двадцатилетии, и что бы плохого о ней ни говорили, надо признать мужество такого риска, ибо нам его не хватает в литературе как воздуха.
Это произведение неожиданное, возможность написать которое, признаюсь, я не допускал, думая, что любой должен свернуть шею в подобном начинании.

  •  

Сказано было: «народная поэма». На самом деле это произведение, стоящее особняком на границе прозы и поэзии — явное обращение к традициям нашей литературы, причём той, продолжение которой казалось невозможным вне пародии, а именно: романтической. Использовать сегодня такие средства выражения и не стать пародистом — это словно квадратура круга. Все сочинения поэтов-пророков имеют ту общую черту, что они приправлены щепоткой безумия, поскольку в стране, веками лишенной возможности рационального действия, народная поэма всегда была одержимостью, мономанией, повествующей о польской судьбе.

  •  

Элементы пародии появляются в сочинении так, чтобы мы о ней помнили, но в то же время эту пародию усмиряет авторская солидарность с описываемым: писатель никогда не опускается до скептицизма в образовавшемся круге событий. Хотя он говорит о польских событиях, они отмечены внеиронической напряженностью, идущей из осознания того, что речь идет о такой общности судьбы, из которой невозможно выйти «наружу», — чтобы там принять позицию бесстрастного или переживающего наблюдателя. Поэтому одним из ключевых моментов поэмы является формула: «пародист не свободен от пародируемого, от каждой портретной смехотворности он зависим совершенно несмешным образом».

  •  

Вместо того чтобы прятать искусственность произведения под слоем стилистических приёмов (которые, кстати, привели уже к предельному хаотизму литературного языка в европейском масштабе), Киёвский подчеркнул её и обнаружил до такой степени, что стихотворный отпечаток автор наложил даже на содержащиеся в тексте комментарии. <…> ритмичность стиха, которая местами — например, в диалогах, — пропадает, именно в комментариях выплывает наверх, возвещая, как тиканье метронома во время долгой симфонической паузы, что произведение не приостановлено, а по-прежнему продолжается. Это немного похоже на то, как будто кто-то, говоря стихом, убеждает нас, что говорит «совершенно обычно». Такая противоречивость берет в своеобразные кавычки содержание высказывания, которое уже поэтому не может стать «высказыванием абсолютно дословным». В этом заключено коварство — читатель не обманывается, не уходит от понимания вещей, его только заставляют осознать, что вместе с автором мы по-прежнему находимся в рамках создаваемой мистерии.

  •  

Киёвский обнажил — бог знает, обдуманно или мимоходом — то, что неслучайно функции главных героев, виновников романтических событий в сочинениях, у нас всегда выполняли различные незрелые молокососы, эти густавы и кордианы — неопытность была силой, — которым разум заменяло состояние патриотического исступления и которые были слегка только выросшими детинами, поскольку у нас никогда не было седых Фаустов, чтобы мы могли в собственных или в национальных интересах вступать в переговоры с небом или адом. Потому что самый замечательнейший старческий разум немногому мог послужить в польской истории, в которой только молодые люди играли краткие, активные роли, становясь в повстанческих событиях камнями, бросаемыми на шанец. <…> Произведение, искусственно запетое, будто сразу лишается искусственности, ибо ещё в первых партиях дозволенная вера в объяснение загадок <…> и даже детские мечты поделены на реалистические планы — что известно, что фактически произошло, а что грезилось только мальчугану. Как этот прекрасный парад на краковских Блонях. Но уже там оказывается, что Ребёнок, воображающий себя перед трибуной, на которой стоит Полководец (этот парад — настоящий фрагмент «Свадьбы», в её хороводе видений, ибо это ведь национальное сознание материализует буквально анахроничную уже фантазию в виде безумного бега форм, которые, с точки зрения здравого рассудка, принадлежат мёртвому прошлому), что Ребёнок, скажу, превращается в матейковского Станьчика — видение просто нахальное в своей выразительности, и вместе с тем пронизывающее — когда это читаешь, доходит до остановки дыхания, как при наблюдении акробатической сцены, с последующим облегчением от того, что такая эквилибристика удалась.

  •  

Его герой не помещается в круге, очерченном психологически, поскольку достигает онтологических масштабов, при законах психологии, подвешенных на крючке. Здесь открывается сложная область «метафизики детства», предложенной Киёвским. Ребёнок буквально выполняет в произведении роль «двустороннего поджигателя», поистине странную, он одобряет как деятельность, укрепляющую порядок, так и бунтарские движения, которые хотят кроваво свергнуть порядок.

  •  

«Ребёнок птицей принесённый» является, таким образом, современной формой введения в народно-патриотический транс, в эту несколько отчаянную одержимость, для постороннего наблюдателя всегда немного гротескную, которая возникает там, где речь идёт об общих польских судьбах, и хотя, если излагать поэму, всегда будет остаток, для которого не только можно было, но обязательно следовало её написать — в форме, насыщенной традицией.

  •  

«Ребёнок…» появился во время, когда у нас в литературе появилось много пишущих «детей», заботящихся о том, чтобы их кто-нибудь не заподозрил иногда в — естественной — инфантильности. Как малыши одеваются в шляпы мам и пап, так среди литературной молодёжи господствует традиция казаться взрослее своего уровня и способностей. Собственной литературной традиции молодые стыдятся, считая её провинциальной, сарматской, то есть глуповатой, неевропейской и потому анахроничной. Поэтому господствует вера в факт — и вместе с тем, несколько парадоксально — в «темноту». Отсюда произведения «малого реализма», и как попытки выхода за его границы — стилистически — описательные запутывания и рассеивания повествования. Когда появляется произведение, более или менее удачно написанное, совместными усилиями его сразу возносят к вершинам, которых глаз не достигает. Сложная ситуация ибо там, где пони ходят за цуговой лошадью, когда появляется конь, не то чтобы сразу Буцефал, а нормальный конь, ему приходится уже выступать с колен. Так поступать скорее не надо. <…> поэма Киёвского не является ни трудной невразумительностью, ни пересаженным откуда-то заимствованием, а просто литературой, её составной частью, которая появилась после периода долгих изматывающих постов и своим богатством угрожает читателю, непривычному к более сильной диете, настоящим психическим несварением.

Перевод[править]

В. И. Язневич, 2009