Пёстрые сказки (Полевой)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Пёстрые сказки с красным словцом, собранные Иринеем Модестовичем Гомозейкою» — рецензия Николая Полевого на этот сборник В. Ф. Одоевского 1833 года[1][2].

Цитаты[править]

  •  

… «Пёстрые сказки», изданные в самом деле пёстро, на полусиней бумаге, с рамкою кругом каждой страницы, с испечатанным разными красками заглавным листком и с виньетками в роде Жоанно[2].

  •  

В душе человеческой есть вера в чудесное, несообразное с обыкновенным порядком дел. У младенца и у взрослого, у дикого и у просвещённого человека, везде, под всеми градусами, во всех климатах есть к этому особенное чувство, которое лелеет он в глубине души своей, скрывает, как заповедную тайну и часто не умеет дать ему настоящего названия. Оно является под бесчисленным множеством видов. <…> Когда прошло время <…> суеверий, когда человек ближе познакомился с истинным причинами всего видимого им, тогда остался ещё для него мир, невидимый вещественными очами и управляемый фантазиею. Вступая в глухой тёмный лес, человек уже не думает встретить там Фавнов и Лешиев, но не может освободиться от какого-то неизъяснимого чувства, похожего на робость. <…> Он хочет проникнуть в тайный язык природы <…>. Это чувство неистребимо в человеке, и некоторые из новых поэтов, особенно германских, основали на нём прекрасный род поэзии, называемый фантастическим. Чистую, младенчески верующую душу надобно иметь тому, кто хочет жить в этом неосязаемом мире. <…> Величайшим образцом в сём роде служит Гофман. Некоторые ставят в разряд фантастических писателей и великого Жан-Поля, но несправедливо. Жан-Поль был философ и умел облекать в пиитические формы глубокие мысли свои. Но Гофман как поэт верил явлению призраков из огня и воды, из стклянок и из-под лавок, из табачного дыму и из кружки пива. Оттого сочинения его ознаменованы истиною в самых бурных увлечениях фантазии, оттого возможное является у него как бы действительным, ибо где предел тому, что может быть! Надобно было при этом, чтобы Гофман имел свою, только ему принадлежащую кисть — и вот тайна очарования, заключающегося во всех его картинах.
В наш век, холодный век рассудительности и приличий, можно также причислить к чудесному явление людей, подобных Гофману. Мы стыдимся верований и ещё более нарушения общепринятых мнений, принадлежащих ложно понимаемой образованности. Мы не умеем отделить поэта от человека светского, общественного. Опутанные отношениями, которые так важны в глазах многих, мы даже с самым добрым желанием не умеем вполне предаваться увлекающему нас чувству и если иногда выходим из круга пошлого благоразумия своего, то не забываем напоминать окружающим нас, что мы только шутим и сей час опять сделаемся благоразумны. Может быть, это очень хорошо для каких-нибудь отношений, но это убийство для всякой поэзии. Этим запечатлены и рассматриваемые нами «Сказки».
Читая их, видите ясно, что автор говорит неискренно с вами. Он только принял на себя роль добродушного рассказчика, только надел маску, сделанную столь неискусно, что из-под неё видна его собственная физиогномия. После этого нет очарования, нет покорности его чудесным рассказам; мы становимся с ним осторожны и не верим ни одному слову его! Прибавьте к этому, что он охолодил рассказы свои приданными им значением и формою, которые вовсе несообразны с основною мыслию его созданий. Внутренний смысл их — нравоучение, а форма — аллегория. <…> следственно, автор возвратился к забытому, несообразному с нашим веком роду распространённой басни. <…>
Ни один читатель не может сомневаться, что автор хотел ввести нас в тот чудесный мир, где самовластно господствует фантазия. <…> Признаюсь, эта холодная, бесцветная, ничего не сказывающая аллегория, усыпанная блёстками начитанности, — обдаёт холодом прозаизма!

  •  

Ни одной смелой, молниеносной истины, ни одного поэтического воззрения нет в них. Все мысли автора проникнуты презрением к людям, но презрением не самобытным, близоруким и неприличным для того, кто сам не умеет уносить нас из мира обыкновенного, кто, обещая великолепный спектакль, забавляет кукольною комедиею. Думая летать в мире фантазии, автор не отдаляется от земли и вводит нас в обыкновенный правильный сад, где вместо мраморных статуй наставил он фантастических уродцев. Мы в мире аллегории. Но что значит аллегория без мысли? Непонятный сбор слов, образов, лиц и намёков. Этот недостаток особенно заметен в трёх первых сказках.
Таким образом, автор не достиг своей цели ни в одном отношении. Желая написать фантастические сказки, он сбился в аллегории и не оживил даже этого умершего рода ни новостью мыслей, ни живостью рассказа, ни остроумием. Он не умел соблюсти и того простодушия, которое хотел наложить на себя искусством. В некоторых местах он уже слишком аристократически говорит со своими читателями. <…>
«Хорошо вам, моя любезная, пишущая <…> братия! хорошо вам на высоких чердаках ваших <…>! Из слухового окошка, а иногда — извините, и из передней вы смотрите в гостиную <…>. Вы не знаете важной части [общества] — гостиных! <…> ваши сражения с каким-то фантомом! <…>»
Надобно ли нам самим расстилаться на паркете, чтобы знать, как живут и что чувствуют там, так же, как надобно ли быть крестьянином, торгашом, подьячим, солдатом, чтобы вернее всех этих людей давать себе отчёт в их деяниях и чувствованиях? Мне кажется, сочинитель сам сражается с фантомом и высказывает мысль, недостойную философа. Мир театр: иной из отдалённого угла видит и слышит больше, нежели другой, сидя подле самого оркестра. Провидение наделяет избранных своих особенным зрением и слухом, особою способностью проникать в глубину сердца и страстей человеческих, в каких бы видах, под какими бы образами не являлись они. Но как условия, непременного для прорицателей всего истинного и прекрасного, оно требует чистой, светлой, любящей души.

Примечания[править]

  1. Московский телеграф. — 1833. — Ч. 50. — № 8 (апрель). — С. 572-582.
  2. 1 2 В. Ф. Одоевский. Пестрые сказки / сост. и примечания М. А. Турьян. — СПб.: Наука, 1996. — (Литературные памятники). — С. 114-8, 197.