Слова, сказанные после (Эдуард Геворкян)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Слова, сказанные после» — философско-фантастиковедческое эссе Эдуарда Геворкяна 1992 года, косвенное послесловие к романам «Павана» Кита Робертса и «Долгая зима» Джона Кристофера. Написано одним предложением.

Цитаты[править]

  •  

… крик улетающей стаи особенно печален над руинами великих идей, однако что с того маленькому человеку, одиноко ссутулившемуся на краю огромного пространства, усеянного обломками грандиозных строений, величественных башен, почти было лизнувших небо, но не хватило самой малости, последнего кирпичика, и ощутил каждый язык себя самое, и этого было достаточно, чтобы наступила разруха, а молниеносность её пришествия никого не смутила, ибо в сердцах человеческих она воцарилась задолго до времен предписанных, времен, когда плоть алчущая взирает недоуменно в холодные плоскости зеркал и пытается в них разглядеть свою душу, но ничего, разумеется, кроме смутного контура не видит и увидеть не сможет, потому что глаза зрячих залиты слизью многолетнего обмана, когда, состязаясь во взаимной лжи, самозабвенно врали все, а особенно книги, и это самое обидное, так как доверие к слову печатному феноменально необъяснимо до сих пор, и вглядываясь в лица людей, толпящихся у прилавка, думаешь: может, не всё ещё потеряно, раз человек нуждается в заведомом умысле, неловко притворяющемся правдой,.. — начало

  •  

… самым мудрым из нас порой кажется, что нет никакой Истории, лишь ящик мусорный набит песком, и трясет его неведомая рука: то так лягут песчинки, то этак, ссыпаясь в кучки и рассыпаясь прахом, а нам мнится — воздвигаются пирамиды, создаются и рушатся империи, тогда как всего лишь плоть поглощает пищу, размножается и умирает, но мысль эта отвратительна и пошла, как и всякая истина, ибо предлагает нам уксус будней вместо терпкого вина парения духа, и в поисках своей души мы втуне обращаем взор неутоленный вдоль и поперек реки времени, высматривая в зыбких тенях близ источника жёлтых вод горделивые фигуры старых королей, <…> и нет нам утешения: прошлое неизбывно и крепче гранита, все альтернативные изыски — лишь тайное самооправдание в несодеянном, жажда чудесного вмешательства в дни ушедшие, исправление ошибок и имен, словом, тоскливое стремление начать жизнь сначала, но это всего лишь сублимация извечного страха смерти, боязнь последней точки, после которой звучат другие слова,..

  •  

... ведь даже только одно сравнение числа жертв наличных с числом жертв, которые могли быть — уже заведомое преступление против совести и человечества, тут нет места статистике, самоценен каждый человек, во всем своем величии и мерзости, каждая реальная личность, а не активные массы, передовые классы и прочие демографические глупости, и только досужему уму в забаву и охотку прикидывать, что было бы, умри не вовремя правитель, вождь или владыка, поиск виноватого — тоже самооправдание, ну а тому, кто в оправдании не нуждается, всё едино: он знает, что разницы нет никакой, на смену одному великому кровопускателю поспешает другой, а за их спинами маячат безмозглые философы, подводящие фундамент под идеи мирового господства или рая на земле, а за философами сучат потливыми лапками поэты, готовые по мановению властительной руки отравить разум наших детей ядовитыми виршами, превращая поколение за поколением в пушечное мясо,..

  •  

... гордыне человеческой нет места среди равнодушия чёрной пустоты и огненных звёзд, истинных владык мироздания, а белковая плесень, из милосердия или отвращения наделенная разумом, пусть вершит свой славный путь из ничего в никуда, бесплодно переваривая самое себя в безумной попытке постичь Истоки и Пределы, но нет конца этим потугам, и достойны они уважения, ибо познавший свое ничтожество находится на полпути к величию, к вершине горы, с которой открывается восхитительный вид, но в упоительной картине битвы разума с обстоятельствами, в нескончаемом судорожном строительстве крыши над осыпающимися стенами забывается, что правота достоинства непреложна, а простота животного выживания скучна — дом когда-нибудь будет построен, но пещера никогда не станет домом, из пещеры дорога ведёт к безумию мифа, тогда как человеку обещан дом — вселенная, а пути в этот дом не всякому ведомы; только тот, кто обращается к книгам, может в редкую минуту, когда они устанут лгать, рассмотреть дверь в глухой стене, дверь приоткроется на миг, и горе тому, кто, войдя, захлопнет её за собой — пропадёт, растворится в воображаемых мирах, и горе тому, кто не войдёт, тщеславно плюнув на порог, — отказался он от редкостной возможности прикоснуться к иной реальности, ныне удел его — скука, от которой нет спасения, ибо воистину, даже если мир будет сохранён красотой и любовью, то погубит его скука, побуждающая разум к утехам острым и разрушительным, и тогда человек скучающий придумал игру, правил которой не знает или меняет ежечасно, день ото дня всё больше игроков, хорошо бы остановиться, да уже невозможно, гудит маховик, набирает обороты, но глохнет двигатель — весна пришла поздняя, лета почти и не было, мы надеялись пережить трудные месяцы, не подозревая, что наступают Тёмные Столетия, а «светлое будущее» — только слова, похожие на скрип закрываемой двери, на крик улетающей стаи… — конец

Литература[править]

Английский фантастический роман. — М.: Культура, Титул, 1992. — С. 360-363.