Перейти к содержанию

Цветок пустыни (книга)

Материал из Викицитатника

«Цветок пустыни: экстраординарное путешествие пустынной кочевницы» (англ. Desert Flower: The Extraordinary Journey of a Desert Nomad) — автобиографичная книга Варис Дирие 1998 года. Экранизирована в 2009 году.

Цитаты

[править]

Моей маме

[править]
  •  

... когда человек странствует по жизни, то преодолевая бури, то наслаждаясь светом и теплом солнца, то попадая в «око» ураганов, его выживание зависит единственно от силы воли.

3. Жизнь кочевников

[править]
  •  

Мы жили так же, как и наши предки на протяжении тысячелетий, — мало что изменилось с тех пор. Мы, кочевники, обходились без электричества, телефонов и автомобилей, не говоря уж о компьютерах и телевидении. И отсутствие всего этого, а также замкнутость в круге повседневных забот, порождали у нас совершенно иное ощущение связи времен, чем то, какое господствует на Западе.
Как и все остальные в моей семье, я не имею точного представления о том, сколько мне лет, лишь приблизительно догадываюсь. Родившийся в моей стране ребенок имеет не так уж много шансов дожить до года, поэтому мало кому приходит в голову запоминать его день рождения.

4. Посвящение в женщины

[править]
  •  

В Сомали широко распространено мнение, что у девочек между ногами находится нечто весьма дурное; мы рождаемся с этими частями тела, но они нечисты. Вот эти органы и следует удалять: клитор, малые половые губы и значительную часть больших отрезают, затем рану наглухо сшивают, и на месте, где раньше были гениталии, остается только шрам. Однако все подробности этого ритуала держатся в секрете, девочкам их не объясняют. Тебе известно лишь одно: когда придет время, с тобой должно произойти что-то особенное.
В результате все юные сомалийские девушки с нетерпением ожидают этой церемонии, которая отделяет женщин от девочек. Когда-то давным-давно этот ритуал совершался по достижении девочками половой зрелости, и тогда это имело некоторый смысл: девушки входили в детородный возраст, они могли иметь своих детей. Но шло время, и девочек стали подвергать обрезанию все раньше и раньше — отчасти по настоянию их же самих: они ведь с нетерпением ждут, когда станут «взрослыми». Так детишки на Западе ожидают, когда наступит их день рождения или на Рождество придёт Санта-Клаус.

  •  

Подошла цыганка. В наших краях у неё было завидное положение — и потому, что она имела особые знания, и потому, что заработала на обрезаниях кругленькую сумму. Плата за эту процедуру очень велика, кочевому хозяйству нелегко собрать такие деньги, но все же этот расход считается хорошим вложением капитала — ведь без этой операции дочерей невозможно будет выдать замуж. С нетронутыми гениталиями они считаются негодными для брака, нечистыми и распущенными — ни один мужчина и не подумает взять такую в жены. Вот почему цыганка, как её иногда называют, считается в нашем обществе такой важной фигурой; я же называю эту женщину Живодёркой — учитывая, сколько девочек погибло от её руки.

  •  

Я взглянула вниз, пониже живота, и увидела, что цыганка заканчивает свои приготовления. Она была похожа на любую другую сомалийку — яркая пёстрая накидка на голове, яркого цвета хлопчатобумажное платье, — только улыбки на лице не было. Она мрачно, как-то зловеще поглядывала на меня и копалась в своем дорожном мешке. Я не сводила с неё глаз — мне очень хотелось увидеть, чем она собирается меня резать. Мне казалось, что это будет большущий нож, но она достала из мешка маленькую холщовую суму, проворно запустила туда свои длинные пальцы и выудила обломок бритвы. Внимательно осмотрела, поворачивая то так, то эдак. <…> я сумела разглядеть на зазубренном лезвии засохшую кровь. Цыганка поплевала на бритву и вытерла её о край одежды. Пока она вытирала бритву, свет перед моими глазами померк: мама завязала их моей накидкой.
И сразу же я почувствовала, как режут мою плоть — отрезают гениталии. Я слышала этот звук: тупое лезвие пилило кожу, туда-сюда, туда-сюда. Вспоминая это теперь, я так и не могу поверить, что это происходило на самом деле. У меня такое чувство, будто я рассказываю о ком-то другом. Никакими словами невозможно объяснить, на что похожа эта операция. Ну, можно представить, что кто-то разрезает на кусочки твое бедро или отрезает тебе руку — только ведь режут самую чувствительную часть тела! И все же я даже не пошевелилась — я помнила об Аман и понимала, что спасения нет. И ещё я хотела, чтобы мама могла мною гордиться. Я застыла, словно каменная, и убеждала себя: чем больше я стану вертеться, тем дольше продлится эта пытка. Увы, мои ноги задергались сами собою, затряслись мелкой дрожью, с этим было не совладать, и я стала молиться: «Господи Боже, пожалуйста, пусть это закончится побыстрее!» Так и случилось: я потеряла сознание.
Когда я очнулась, то подумала было, что всё уже позади. На самом деле худшее только начиналось. Повязку с моих глаз сняли, и я увидела, что Живодёрка сложила возле себя в кучку колючие веточки акации. Ими она прокалывала отверстия в моей коже, а потом продевала в эти отверстия прочную белую нитку — сшивала меня. Ноги у меня совершенно онемели, но между ними болело так сильно, что мне хотелось умереть. Мне показалось, что я отрываюсь от земли и лечу, оставляя боль позади. Я порхала над землей и видела, как эта женщина сшивает плоть, а бедная мама держит меня в своих объятиях. В то мгновение я ощутила полнейшее спокойствие; ничто меня больше не тревожило и не страшило.
На этом мои воспоминания обрываются…

  •  

Когда <через месяц> сняли путы, связывавшие мне ноги, я впервые смогла взглянуть на себя. И обнаружила полоску кожи, совершенно гладкую, если не считать идущего посередине шрама, вроде застёжки-молнии. И эта «молния» была плотно застёгнута. Мои половые органы были запечатаны накрепко, и ни один мужчина не сможет проникнуть туда до моей первой брачной ночи, когда муж либо разрежет эту преграду ножом, либо просто разорвёт руками.

  •  

Несмотря на то что обрезание принесло мне физические страдания, я ещё легко отделалась. Все могло обернуться куда хуже, как нередко бывало у других девочек. Скитаясь по Сомали, мы встречались с семьями то одного, то другого кочевника, и я играла с их дочерьми. А позднее мы встречались с той же семьей снова, и кого-то из девочек недоставало. Почему — правды об этом никто и никогда не говорил. О них вообще ничего не говорили. Они стали жертвами обрезания: погибли от кровотечения, от болевого шока, от заражения крови, от столбняка. Чему же тут удивляться, если вспомнить, в каких условиях совершается операция. Что поистине удивительно — это то, что хоть кто-то из нас выжил!

5. Брачный договор

[править]
  •  

— Вы мои принцессы, мои сокровища, и я храню вас под крепким замком, — часто шутил с нами отец. — А ключ — у меня!
— Папочка, а где же этот ключ? — бывало, спрашивала я.
— А я его выбросил! — отвечал отец и смеялся как сумасшедший.
— Ой, а как же нам тогда выйти наружу? — вскрикивала я, и все мы смеялись.
— И не выйдешь, моя дорогая. Не выйдешь, пока я не скажу, что пора.

12. Врачи

[править]
  •  

Тогда я этого не понимала, но менструальная кровь скапливалась у меня в теле, как и моча. Только текла она — или пыталась течь — несколько дней подряд, и её давление на зашитую перепонку становилось невыносимым. Вытекала она по одной капельке, в результате чего каждая менструация затягивалась дней на десять.

  •  

Доктор Макрей сделал свое дело отлично, я навсегда осталась благодарна ему.
— Знайте, — сказал он мне, — что вы не одна такая. Должен сказать, что ко мне постоянно обращаются женщины по тому же поводу. Очень много женщин — из Судана, Египта, Сомали. Некоторые из них беременны и очень боятся: рожать в таком состоянии, пока они зашиты, весьма опасно. Могут возникнуть различные осложнения: ребёнок может задохнуться, выходя через такое тесное отверстие, да и мать может погибнуть от обильного кровотечения. Так что они обращаются ко мне без разрешения мужей или иных родственников, и я делаю, что могу. Делаю всё, что в моих силах. — в Лондоне

13. Хлопоты с паспортом

[править]
  •  

Было поздно отступать. Раз уж мне нельзя вернуться назад, значит, можно двигаться только в одном направлении — вперёд.

18. Размышления о родной стране

[править]
  •  

Некоторые полагают, что я не уважаю культуру своей страны, — из-за того, что я осуждаю обычай уродовать половые органы женщин. Как они ошибаются! Я каждый день не устаю возносить хвалу Аллаху за то, что я родом из Африки. Нет такого дня, когда бы я не гордилась тем, что родилась в Сомали, и не испытывала гордости за свою родную страну. Наверное, люди других национальностей могут думать, что это очень по-африкански — гордиться по поводу и без повода. Заносчивость — вот как они это называют.
Но, если оставить в стороне вопрос об обрезании, я с кем угодно могу поспорить, что росла не хуже других. Живя в Нью-Йорке, я постоянно слышу, как все только и говорят о важности семьи, но на деле этого почти не заметно. Я ни разу не видела, чтобы близкие родственники постоянно собирались вместе, как мы, пели, хлопали в ладоши, шутили и смеялись. Люди здесь разобщены, лишены чувства принадлежности к своей общине.
Другое достоинство жизни в Африке состоит в том, что мы были частью окружавшей нас нетронутой природы и вели естественное существование. Я знаю, какова жизнь, меня от неё никто не отгораживал. И то была настоящая жизнь, а не искусственный образ, создаваемый телевидением, которое показывает мне, как живут другие люди. С самого раннего детства я жила, полагаясь на инстинкт самосохранения. Радоваться и страдать я научилась одновременно. Я научилась тому, что счастье — не в богатстве: у меня никогда ничего не было, но я была по-настоящему счастлива. Самые дорогие сердцу воспоминания связаны у меня с тем далеким временем, когда мы все жили в своей семье. Я вспоминаю те вечера, когда после ужина мы собирались у костра и веселились по всякому поводу. А когда приходили дожди и все в пустыне возрождалось к жизни, это был для нас большой праздник.
Когда я была ребенком и жила в Сомали, мы ценили все то, из чего состоит жизнь. Приход дождя был для нас праздником, потому что он нес с собой воду. Кого в Нью-Йорке заботит вода? Пусть себе течет из крана, а ты тем временем отходишь в сторону и занимаешься на кухне другими делами. Вода есть всегда, когда нужно. Бац! — повернул кран, она и потекла. Вот когда не имеешь чего-нибудь, тогда ценишь это, а поскольку у нас ничего не было, то и ценили мы абсолютно всё.

  •  

Одно из самых больших преимуществ жизни на Западе — это мир, и я не уверена, что все в полной мере понимают, какое это счастье. Правда, здесь существует преступность, но это совсем не то же самое, что бушующая вокруг война.

  •  

Эти междоусобные войны, как и обрезание женщин, порождены эгоизмом, жадностью и агрессивностью мужчин. Неприятно об этом говорить, но так оно и есть. И одно, и другое явление проистекают из их непреодолимого желания обладать своей территорией, обладать собственностью, а женщины входят в эту категорию и по обычаю, и по закону. Может, если отрезать им половые органы, моя родная страна превратится в земной рай. Мужчины угомонятся наконец и станут лучше понимать окружающий мир. Если не будет постоянных всплесков тестостерона, то не станет ни войн, ни убийств, ни краж, ни изнасилований. К тому же, если отрубить им интимные части, а их самих отпустить на все четыре стороны — пусть или истекут кровью, или выживут, как получится, — то, может быть, до них впервые в жизни дойдет, на что они обрекают женщин своего народа.

  •  

Я убеждена, что Бог сотворил мое тело совершенным при рождении. А уж потом люди ограбили меня, отобрали мою силу и оставили калекой. У меня украли женское естество. Если Бог хотел, чтобы этих частей тела у меня не было, для чего же он их создал?
Я молюсь о том, чтобы наступил день, когда ни одной женщине не придется испытывать на себе эту боль. Обычай должен кануть в прошлое. Люди станут говорить: «Вы слышали, в Сомали обрезание женщин запрещено законом?» Потом в другой стране, потом ещё в одной — и так далее, пока во всем мире женщины не смогут чувствовать себя в безопасности. Какой же это будет счастливый день! И я не жалею сил ради того, чтобы он наступил.

Перевод

[править]

Владимир Поляков, 2010