Выбор Гобсона (Бестер)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Выбор Гобсона» (англ. Hobson's Choice) — фантастико-юмористический рассказ Альфреда Бестера 1952 года, названный по одноимённой дилемме.

Цитаты[править]

  •  

Эта история — предупреждение пустым фантазёрам, подобным вам, мне или Адьеру.
— Не можно ли вы потратить на одна чашка кофе, достопочтенный сэр! Я есть несчастный голодающий организм.

 

This is a warning to accomplices like you, me and Addyer.
Can you spare price of one cup coffee, honorable sir? I am indigent organism which are hungering.

  •  

— Не можно ль пожертвовать одна чашка кофе, почтенная мисс! Для благословенная щедрость. Я признателен.

 

Can you spare cost of one cup coffee, honorable miss? For blessed charitability? I am beholden.

  •  

— Одна чашка кофе, благородный сэр! Я есть бедная личность, нуждающаяся в жалость.

 

Can you spare price of one coffee, honorable sir? I am distressed individual needful of chariting.

  •  

— Что?! — выдохнул Адьер. — Путешествие во времени?
— Ну да… Вот ведь интересно. Люди привыкли рассуждать о путешествии во времени. Как оно будет использовано в археологии, истории и так далее. И никто не видел истинного его назначения… терапия.
— Терапия? Медицина?
— Да. Психологическое лечение для тех неприспособленных, которым не помогают другие средства. Мы позволяем им эмигрировать. Бежать. Наши станции расположены через каждые четверть века.
— Не понимаю…
— Вы попали в иммиграционное бюро.
— О, господи! — Адьер подскочил на койке. — Ответ к загадке! Сюда прибывают тысячи… Откуда?
— Из будущего, разумеется. Перемещение во времени стало возможным лишь с… э, скажем, с две тысячи пятьсот пятого года.
— Но те, замедленные… Вы говорили, что они идут из прошлого.
— Да, но первоначально-то они из будущего. Просто решили, что зашли слишком далеко. — седовласый джентльмен задумчиво покачал головой. — Удивительно, какие ошибки совершают люди. Абсолютно теряют контакт с реальностью. Знал я одного… Его не устраивало ничто другое, как времена королевы Елизаветы. «Шекспир, — говорил он, — испанская Армада, Дрейк и Ралли. Самый мужественный период истории. Золотой век». Я не смог его образумить, и вот… Выпил стакан воды и умер. Тиф.
— Можно ведь сделать прививки…
— Все было сделано. Но болезни тоже меняются. Старые штаммы исчезают, новые появляются. Извините…
Из свечения вышел мужчина, что-то протараторил и выскочил за дверь, едва не столкнувшись с обнаженной девушкой, которая заглянула в комнату, улыбнулась и произнесла со странным акцентом:
— Простите, мистер Джеллинг. Кто этот только что вышедший джентльмен?
— Питерс.
— Из Афин?
— Совершенно верно.
— Что, не понравилось?
— Трудно без водопровода.
— Да, через некоторое время начинаешь скучать по современной ванной… Где мне взять одежду? Или здесь уже ходят нагими?
— Идите к моей жене. Она вам что-нибудь подберёт. <…>
— Да, — произнес Джеллинг. — Выясняется, что жизнь — это сумма удобств. Казалось бы, что такое водопровод по сравнению с древнегреческими философами. Но потом вам надоедает натыкаться на великих мудрецов и слушать, как они распространяются про известные вам вещи. Вы начинаете скучать по удобствам и обычаям, которых раньше и не замечали.
— Это поверхностный подход, — сказал Адьер.
— Вот как? А попробуйте жить при свечах, без центрального отопления, без холодильника, без самых простых лекарств. Или наоборот, проживите в будущем, в колоссальном его темпе.
— Вы преувеличиваете, — сказал Адьер. — Готов поспорить, что существуют времена, где я мог бы быть счастлив. Я…
— Ха! — фыркнул Джеллинг. — Великое заблуждение. Назовите такое время.
— Американская революция.
— Э-ээ! Никакой санитарии. Никакой медицины. Холера в Филадельфии, малярия в Нью-Йорке. Обезболивания не существует. Смертная казнь за сотни мелких проступков и нарушений. Ни одной любимой книги или мелодии.
— Викторианская эпоха.
— У вас все в порядке с зубами и зрением? Очков мы с вами не пошлем. Как вы относитесь к классовым различиям? Ваше вероисповедание? Не дай вам бог принадлежать к меньшинству. Ваши политические взгляды? Если сегодня вы считаетесь реакционером, те же убеждения сделают вас опасным радикалом через сотню лет. Вряд ли вы будете счастливы.
— Я буду в безопасности.
— Только если будете богатым, а деньги мы с вами послать не можем. Нет, Адьер, бедняки умирали в среднем в сорок лет в те дни… уставшие, изможденные. Выживали только привилегированные, а вы будете не из их числа.
— С моими-то знаниями?
Джеллинг кивнул.
— Ну вот, добрались до этого. Какие знания? Смутные представления о науке? Не будьте дураком, Адьер. Вы пользуетесь её плодами, ни капли не представляя сущности.
— Я мог бы специально подготовиться и изобрести…радио, например. Я бы сделал состояние на одном радио.
Джеллинг улыбнулся.
— Нельзя изобрести радио, пока не сделаны сотни сопутствующих открытий. Вам придется создавать целый мир. Нужно изобрести и научиться изготовлять вакуумные диоды, гетеродинные цепи и так далее. Вам придется для начала получить электрический ток, построить электростанции, обеспечить передачу тока, получить переменный ток… Вам… но зачем продолжать? Все очевидно. Сможете вы изобрести двигатель внутреннего сгорания, когда ещё нет представления о переработке нефти?
— Боже мой! — простонал Адьер. — Я никогда не думал… А книги? Я мог бы запомнить…
— И что? Опередить автора? Но публику вы тоже опередите. Книга не станет великой, пока читатель не готов понять её. Она не станет доходной, если её не будут покупать.
— А что, если отправиться в будущее?
— Я же объяснил вам. Те же проблемы, только наоборот. Мог бы древний человек выжить в двадцатом веке? Остаться в живых, переходя улицу? Водить автомобиль? Разговаривать на ином языке? Думать на этом языке? Приспособиться к темпу и идеям? Никогда. Сможете вы приспособиться к тридцатому веку? Никогда.
— Интересно, — сердито сказал Адьер, — если прошлое и будущее настолько неприемлемы, зачем же путешествуют эти люди?
— Они не путешествуют, — ответил Джеллинг. — Они бегут.
— От кого?
— От своего времени.
— Почему?
— Оно им не нравится.
— Куда же они направляются?
— Куда угодно. Все ищут свой Золотой век. Бродяги!.. Вечно недовольны, вечно в пути… Половина попрошаек, которых вы видели, наверняка это лодыри, застрявшие в чужом времени.[1]
— Значит, те, кто специально приезжают сюда… думают, что попали в Золотой век?
— Да.
— Но это безумие! — вскричал Адьер. — Неужели они не видят: руины, радиация, война, истерия? Самое ужасное время в истории!
— Будь я проклят, — проговорил Адьер. — перевод не вполне соотносится с этим вариантом оригинала

 

“What?” Addyer said. “Time travel?”
“Yes. Of course.”
“That thing” Addyer pointed to the radio. “A time machine?”
“That’s the idea. Roughly.”
“But it’s too small.”
The gray-haired man laughed.
“What is this place anyway? What are you up to?”
“It’s a funny thing,” the gray-haired man said. “Everybody used to speculate about time travel. How it would be used for exploration, archaeology, historical and social research and so on. Nobody ever guessed what the real use would be... Therapy.”
“Therapy? You mean medical therapy?”
“That’s right. Psychological therapy for the misfits who won’t respond to any other cure. We let them emigrate. Escape. We’ve set up stations every quarter century. Stations like this.” -
“I don’t understand.”
“This is an immigration office.”
“Oh, my God!” Addyer shot up from the couch. “Then you’re the answer to the population increase. Yes? That’s how I happened to notice it. Mortality’s up so high and birth’s down so low these days that your time-addition becomes significant. Yes?”
“Yes, Mr. Addyer.”
“Thousands of you coming here. From where?”
“From the future, of course. Time travel wasn’t developed until C/H 127. That’s ... oh, say, AD. 2505 your chronology. We didn’t set up our chain of stations until C/H 189.”
“But those fast-moving ones. You said they came forward from the past.”
“Oh, yes, but they’re all from the future originally. They just decided they went too far back.”
“Too far?”
The gray-haired man nodded and reflected. “It’s amusing, the mistakes people will make. They become unrealistic when they read history. Lose contact with facts. Chap I knew ... wouldn’t be satisfied with anything less than Elizabethan times. ‘Shakespeare,’ he said. ‘Good Queen Bess. Spanish Armada. Drake and Hawkins and Raleigh. Most virile period in history. The Golden Age. That’s for me.’ I couldn’t talk sense into him, so we sent him back. Too bad.”
“Well?” Addyer asked.
“Oh, he died in three weeks. Drank a glass of water. Typhoid.”
“You didn’t inoculate him? I mean, the army when it sends men overseas always .
“Of course we did. Gave him all the immunization we could. But diseases evolve and change too. New strains develop. Old strains disappear. That’s what causes pandemics. Evidently our shots wouldn’t take against the Elizabethan typhoid. Excuse me...
Again the glow appeared. Another nude man appeared, chattered briefly and then whipped through the door. He almost collided with the nude girl who poked her head in, smiled and called in a curious accent, “Ic vous prie de me pardonner. Quy estoit cette gentilhomme?”
“I was right,” the gray-haired man said. “That’s Medieval French. They haven’t spoken like that since Rabelais.” To the girl he said, “Middle English, please. The American dialect.”
“Oh, I’m sorry, Mr. Jelling. I get so damned fouled up with my linguistics. Fouled? Is that right? Or do they say...
“Hey!” Addyer cried in anguish.
“They say it, but only in private these years. Not before strangers.”
“Oh, yes. I remember. Who was that gentleman who just left?”
“Peters.”
“From Athens?”
“That’s right.”
“Didn’t like it, eh?”
“Not much. Seems the Peripatetics didn’t have plumbing.”
“Yes. You begin to hanker for a modern bathroom after a while. Where do I get some clothes ... or don’t they wear clothes this century?”
“No, that’s a hundred years forward. Go see my wife. She’s in the outfitting room in the barn.” <…>
... Jelling said “you’d find that living is the sum of conveniences. You might think plumbing is pretty unimportant compared to ancient Greek philosophers. Lots of people do. But the fact is, we already know the philosophy. After a while you get tired of seeing the great men and listening to them expound the material you already know. You begin to miss the conveniences and familiar patterns you used to take for granted.”
“That,” said Addyer, “is a superficial attitude.”
“You think so? Try living in the past by candlelight, without central heating, without refrigeration, canned foods, elementary drugs... Or, f uturewise, try living with Berganlicks, the Twenty-Two Commandments, duodecimal calendars and currency, or try speaking in meter, planning and scanning each sentence before you talk ... and damned for a contemptible illiterate if you forget yourself and speak spontaneously in your own tongue.”
“You’re exaggerating,” Addyer said. “I’ll bet there are times where I could be very happy. I’ve thought about it for years, and I.
“Tcha!” Jelling snorted. “The great illusion. Name one.”
“The American Revolution.”
“Pfui! No sanitation. No medicine. Cholera in Philadelphia. Malaria in New York. No anesthesia. The death penalty for hundreds of small crimes and petty infractions. None of the books and music you like best. None of the jobs or professions for which you’ve been trained. Try again.”
“The Victorian Age.”
“How are your teeth and eyes? In good shape? They’d better be. We can’t send your inlays and spectacles back with you. How are your ethics? In bad shape? They’d better be or you’d starve in that cutthroat era. How do you feel about class distinctions? They were pretty strong in those days. What’s your religion? You’d better not be a Jew or Catholic or Quaker or Moravian or any
minority. What’s your politics? If you’re a reactionary today the same opinions would make you a dangerous radical a hundred years ago. I don’t think you’d be happy.”
“I’d be safe.”
“Not unless you were rich; and we can’t send money back. Only the flesh. No, Addyer, the poor died at the average age of forty in those days... worked out, worn out. Only the privileged survived, and you wouldn’t be one of the privileged.”
“Not with my superior knowledge?”
Jelling nodded wearily. “I knew that would come up sooner or later. What superior knowledge? Your hazy recollection of science and invention? Don’t be a damned fool, Addyer. You enjoy your technology without the faintest idea of how it works.”
“It wouldn’t have to be hazy recollection. I could prepare.”
“What, for instance?”
“Oh ... say, the radio. I could make a fortune inventing the radio.”
Jelling smiled. “You couldn’t invent radio until you’d first invented the hundred allied technical discoveries that went into it. You’d have to create an entire new industrial world. You’d have to discover the vacuum rectifier and create an industry to manufacture it; the seif-heterodyne circuit, the nonradiating neutrodyne receiver and so forth. You’d have to develop electric power production and transmission and alternating current. You’d have to— but why belabor the obvious? Could you invent internal combustion before the development of fuel oils?”
“My God!” Addyer groaned.
“And another thing,” Jelling went on grimly. “I’ve been talking about technological tools, but language is a tool too; the tool of communication. Did you ever realize that all the studying you might do could never teach you how a language was really used centuries ago? Do you know how the Romans pronounced Latin? Do you know the Greek dialects? Could you learn to speak and think in Gaelic, seventeenth-century Flemish, Old Low German? Never. You’d be a deaf-mute.”
“I never thought about it that way,” Addyer said slowly.
“Escapists never do. All they’re looking for is a vague excuse to run away.”
“What about books? I could memorize a great book and...
“And what? Go back far enough into the past to anticipate the real author? You’d be anticipating the public too. A book doesn’t become great until the public’s ready to understand it. It doesn’t become profitable until the public’s ready to buy it.”
“What about going forward into the future?” Addyer asked.
“I’ve already told you. It’s the same problem only in reverse. Could a medieval man survive in the twentieth century? Could he stay alive in street traffic? Drive cars? Speak the language? Think in the language? Adapt to the tempo, ideas and coordinations you take for granted? Never. Could someone from the twenty-fifth century adapt to the thirtieth? Never.”
“Well, then,” Addyer said angrily, “if the past and future are so uncomfortable, what are those people traveling around for?”
“They’re not traveling,” Jelling said. “They’re running.”
“From what?”
“Their own time.”
“Why?”
“They don’t like it.”
“Why not?”
“Do you like yours? Does any neurotic?”
“Where are they going?”
“Any place but where they belong. They keep looking for the Golden Age. Tramps! Time stiffs! Never satisfied. Always searching, shifting ... bumming through the centuries. Pfui! Half the panhandlers you meet are probably time bums stuck in the wrong century.”
“And those people coming here ... they think this is a Golden Age?”
“They do.”
“They’re crazy,” Addyer protested. “Have they seen the ruins? The radiation? The war? The anxiety? The hysteria?”
“Sure. That’s what appeals to them. Don’t ask me why. Think of it this way: you like the American Colonial period, yes?”
“Among others.”
“Well, if you told Mr. George Washington the reasons why you liked his time, you’d probably be naming everything he hated about it.”
“But that’s not a fair comparison. This is the worst age in all history.”
Jelling waved his hand. “That’s how it looks to you. Everybody says that in every generation; but take my word for it, no matter when you live and how you live, there’s always somebody else somewhere else who thinks you live in the Golden Age.”
“Well, I’ll be damned,” Addyer said.

  •  

Сквозь дымку лет все времена, кроме своего собственного, кажутся золотыми и величественными. Мы жаждем будущего, мы томимся по прошлому и не осознаём, что выбора нет... Что день сегодняшний, плохой или хороший, горький, тяжёлый или приятный, спокойный или тревожный, — единственный день для нас. Ночные мечты — предатели, и мы все — соучастники собственного предательства.

 

Through the vistas of the years every age but our own seems glamorous and golden. We yearn for the yesterdays and tomorrows, never realizing that we are faced with Hobson’s choice... that today, bitter or sweet, anxious or calm, is the only day for us. The dream of time is the traitor, and we are all accomplices to the betrayal of ourselves.

Перевод[править]

В. И. Баканов, 1988 («Выбор»), сокращённый перевод

Примечания[править]

  1. Отрывок до этих слов цитировался Станиславом Лемом во 1-й книге «Фантастики и футурологии» (IV. От структурализма к традиционализму), 1970, 1972.