В исправительной колонии

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«В исправительной колонии» (нем. In der Strafkolonie) — рассказ Франца Кафки 1914 года, впервые опубликованный в 1919. Вместе с «Приговором» и «Превращением» составила цикл «Кары» (Strafen).

Цитаты[править]

  •  

— … структура этой колонии настолько целостна, что его преемник, будь у него в голове хоть тысяча новых планов, никак не сможет изменить старый порядок по крайней мере в течение многих лет.

 

„… die Einrichtung der Kolonie so in sich geschlossen ist, dass sein Nachfolger, und habe er tausend neue Pläne im Kopf, wenigstens während vieler Jahre nichts von dem Alten wird ändern können.“

  •  

— Он не знает приговора, который ему же и вынесли?
— Нет, — сказал офицер, потом на мгновение запнулся, словно требуя от путешественника более подробного обоснования его вопроса, и затем сказал: — Было бы бесполезно объявлять ему приговор. Ведь он же узнает его собственным телом.
Путешественник хотел уже умолкнуть, как вдруг почувствовал, что осуждённый направил взгляд на него; казалось, он спрашивал, одобряет ли путешественник описанную процедуру. Поэтому путешественник, который уже откинулся было в кресле, опять наклонился и спросил:
— Но что он вообще осуждён — это хотя бы он знает?
— Нет, и этого он не знает — сказал офицер и улыбнулся путешественнику, словно ожидая от него ещё каких-нибудь странных открытий.
— Вот как, — сказал путешественник и провел рукой по лбу. — Но в таком случае он и сейчас ещё не знает, как отнеслись к его попытке защититься?
— У него не было возможности защищаться, — сказал офицер и поглядел в сторону, как будто говорил сам с собой и не хотел смущать путешественника изложением этих обстоятельств.
— Но ведь, разумеется, у него должна была быть возможность защищаться, — сказал путешественник и поднялся с кресла.
Офицер испугался, что ему придется надолго прервать объяснения; он подошёл к путешественнику и взял его под руку; указав другой рукой на осуждённого, который теперь, когда на него так явно обратили внимание, — да и солдат натянул цепь, — выпрямился, офицер сказал:
— Дело обстоит следующим образом. Я исполняю здесь, в колонии, обязанности судьи. Несмотря на мою молодость. Я и прежнему коменданту помогал вершить правосудие и знаю этот аппарат лучше, чем кто бы то ни было. Вынося приговор, я придерживаюсь правила: «Виновность всегда несомненна». Другие суды не могут следовать этому правилу, они коллегиальны и подчинены более высоким судебным инстанциям. У нас все иначе, во всяком случае, при прежнем коменданте было иначе. Новый, правда, пытается вмешиваться в мои дела, но до сих пор мне удавалось отражать эти попытки и, надеюсь, удастся в дальнейшем…

 

„Er kennt sein eigenes Urteil nicht?“ „Nein,“ sagte der Offizier wieder, stockte dann einen Augenblick, als verlange er vom Reisenden eine nähere Begründung seiner Frage, und sagte dann: „Es wäre nutzlos, es ihm zu verkünden. Er erfährt es ja auf seinem Leib.“ Der Reisende wollte schon verstummen, da fühlte er, wie der Verurteilte seinen Blick auf ihn richtete; er schien zu fragen, ob er den geschilderten Vorgang billigen könne. Darum beugte sich der Reisende, der sich bereits zurückgelehnt hatte, wieder vor und fragte noch: „Aber dass er überhaupt verurteilt wurde, das weiss er doch?“ „Auch nicht,“ sagte der Offizier und lächelte den Reisenden an, als erwarte er nun von ihm noch einige sonderbare Eröffnungen. „Nein,“ sagte der Reisende und strich sich über die Stirn hin, „dann weiss also der Mann auch jetzt noch nicht, wie seine Verteidigung aufgenommen wurde?“ „Er hat keine Gelegenheit gehabt, sich zu verteidigen,“ sagte der Offizier und sah abseits, als rede er zu sich selbst und wolle den Reisenden durch Erzählung dieser ihm selbstverständlichen Dinge nicht beschämen. „Er muss doch Gelegenheit gehabt haben, sich zu verteidigen,“ sagte der Reisende und stand vom Sessel auf.
Der Offizier erkannte, dass er in Gefahr war, in der Erklärung des Apparates für lange Zeit aufgehalten zu werden; er ging daher zum Reisenden, hing sich in seinen Arm, zeigte mit der Hand auf den Verurteilten, der sich jetzt, da die Aufmerksamkeit so offenbar auf ihn gerichtet war, stramm aufstellte — auch zog der Soldat die Kette an —, und sagte: „Die Sache verhält sich folgendermassen. Ich bin hier in der Strafkolonie zum Richter bestellt. Trotz meiner Jugend. Denn ich stand auch dem früheren Kommandanten in allen Strafsachen zur Seite und kenne auch den Apparat am besten. Der Grundsatz, nach dem ich entscheide, ist: Die Schuld ist immer zweifellos. Andere Gerichte können diesen Grundsatz nicht befolgen, denn sie sind vielköpfig und haben auch noch höhere Gerichte über sich. Das ist hier nicht der Fall, oder war es wenigstens nicht beim früheren Kommandanten. Der neue hat allerdings schon Lust gezeigt, in mein Gericht sich einzumischen, es ist mir aber bisher gelungen, ihn abzuwehren, und wird mir auch weiter gelingen. —“

  •  

— Вам понятно действие машины? Борона начинает писать; как только она заканчивает первую наколку на спине, слой ваты, вращаясь, медленно перекатывает тело на бок, чтобы дать бороне новую площадь. Тем временем исписанные в кровь места ложатся на вату, которая, будучи особым образом препарирована, тотчас же останавливает кровь и подготавливает тело к новому углублению надписи. Вот эти зубцы у края бороны срывают при дальнейшем перекатывании тела прилипшую к ранам вату и выбрасывают её в яму, а потом борона снова вступает в действие. Так все глубже и глубже пишет она в течение двенадцати часов. Первые шесть часов осуждённый живёт почти так же, как прежде, он только страдает от боли. По истечении двух часов войлок из рта вынимают, ибо у преступника уже нет сил кричать. Вот сюда, в эту миску у изголовья — она согревается электричеством, — накладывают теплой рисовой каши, которую осуждённый при желании может лизнуть языком. Никто не пренебрегает этой возможностью. На моей памяти такого случая не было, а опыт у меня большой. Лишь на шестом часу у осуждённого пропадает аппетит. Тогда я обычно становлюсь вот здесь на колени и наблюдаю за этим явлением. Он редко проглатывает последний комок каши — он только немного повертит его во рту и выплюнет в яму. Приходится тогда наклоняться, иначе он угодит мне в лицо. Но как затихает преступник на шестом часу! Просветление мысли наступает и у самых тупых. Это начинается вокруг глаз. И отсюда распространяется. Это зрелище так соблазнительно, что ты готов сам лечь рядом под борону. Вообще-то ничего нового больше не происходит, просто осуждённый начинает разбирать надпись, он сосредоточивается, как бы прислушиваясь. Вы видели, разобрать надпись нелегко и глазами; а наш осуждённый разбирает её своими ранами. Конечно, это большая работа, и ему требуется шесть часов для её завершения. А потом борона целиком протыкает его и выбрасывает в яму, где он плюхается в кровавую воду и вату. На этом суд оканчивается, и мы, я и солдат, зарываем тело.

 

„Begreifen Sie den Vorgang? Die Egge fängt zu schreiben an; ist sie mit der ersten Anlage der Schrift auf dem Rücken des Mannes fertig, rollt die Watteschicht und wälzt den Körper langsam auf die Seite, um der Egge neuen Raum zu bieten. Inzwischen legen sich die wundbeschriebenen Stellen auf die Watte, welche infolge der besonderen Präparierung sofort die Blutung stillt und zu neuer Vertiefung der Schrift vorbereitet. Hier die Zacken am Rande der Egge reissen dann beim weiteren Umwälzen des Körpers die Watte von den Wunden, schleudern sie in die Grube, und die Egge hat wieder Arbeit. So schreibt sie immer tiefer die zwölf Stunden lang. Die ersten sechs Stunden lebt der Verurteilte fast wie früher, er leidet nur Schmerzen. Nach zwei Stunden wird der Filz entfernt, denn der Mann hat keine Kraft zum Schreien mehr. Hier in diesen elektrisch geheizten Napf am Kopfende wird warmer Reisbrei gelegt, aus dem der Mann, wenn er Lust hat, nehmen kann, was er mit der Zunge erhascht. Keiner versäumt die Gelegenheit. Ich weiss keinen, und meine Erfahrung ist gross. Erst um die sechste Stunde verliert er das Vergnügen am Essen. Ich knie dann gewöhnlich hier nieder und beobachte diese Erscheinung. Der Mann schluckt den letzten Bissen selten, er dreht ihn nur im Mund und speit ihn in die Grube. Ich muss mich dann bücken, sonst fährt er mir ins Gesicht. Wie still wird dann aber der Mann um die sechste Stunde! Verstand geht dem Blödesten auf. Um die Augen beginnt es. Von hier aus verbreitet es sich. Ein Anblick, der einen verführen könnte, sich mit unter die Egge zu legen. Es geschieht ja nichts weiter, der Mann fängt bloss an, die Schrift zu entziffern, er spitzt den Mund, als horche er. Sie haben gesehen, es ist nicht leicht, die Schrift mit den Augen zu entziffern; unser Mann entziffert sie aber mit seinen Wunden. Es ist allerdings viel Arbeit; er braucht sechs Stunden zu ihrer Vollendung. Dann aber spiesst ihn die Egge vollständig auf und wirft ihn in die Grube, wo er auf das Blutwasser und die Watte niederklatscht. Dann ist das Gericht zu Ende, und wir, ich und der Soldat, scharren ihn ein.“

  •  

— В тишине слышны были только стоны осуждённого, приглушенные войлоком. Нынче машине уже не удается выдавить из осуждённого стон такой силы, чтобы его не смог заглушить войлок, а тогда пишущие зубья выпускали едкую жидкость, которую теперь не разрешается применять. Ну а потом наступал шестой час! Невозможно было удовлетворить просьбы всех, кто хотел поглядеть с близкого расстояния. Комендант благоразумно распоряжался пропускать детей в первую очередь; я, по своему положению, конечно, всегда имел доступ к самой машине; я часто сидел вон там на корточках, держа на каждой руке по ребенку. Как ловили мы выражение просветленности на измученном лице, как подставляли мы лица сиянию этой наконец-то достигнутой и уже исчезающей справедливости! Какие это были времена, дружище!

 

„In der Stille hörte man nur das Seufzen des Verurteilten, gedämpft durch den Filz. Heute gelingt es der Maschine nicht mehr, dem Verurteilten ein stärkeres Seufzen auszupressen, als der Filz noch ersticken kann; damals aber tropften die schreibenden Nadeln eine beizende Flüssigkeit aus, die heute nicht mehr verwendet werden darf. Nun, und dann kam die sechste Stunde! Es war unmöglich, allen die Bitte, aus der Nähe zuschauen zu dürfen, zu gewähren. Der Kommandant in seiner Einsicht ordnete an, dass vor allem die Kinder berücksichtigt werden sollten; ich allerdings durfte kraft meines Berufes immer dabeistehen; oft hockte ich dort, zwei kleine Kinder rechts und links in meinen Armen. Wie nahmen wir alle den Ausdruck der Verklärung von dem gemarterten Gesicht, wie hielten wir unsere Wangen in den Schein dieser endlich erreichten und schon vergehenden Gerechtigkeit! Was für Zeiten, mein Kamerad!“

Перевод[править]

С. К. Апт, 1964

О рассказе[править]

  •  

Последние две или три страницы получились из рук вон плохо, это это свидетельствует о глубинном изъяне, где-то там сидит червячок, который подтачивает рассказ изнутри.[1]

 

Zwei oder drei Seiten kurz vor ihrem Ende sind Machwerk, ihr Vorhandensein deutet auf einen tieferen Mangel, es ist da irgendwo ein Wurm, der selbst das Volle der Geschichte hohl macht.

  — Франц Кафка, письмо Курту Вольфу, 4 сентября 1917
  •  

Со времён «Михаэля Кольхааса» не была написана ни одна немецкая новелла, которая с такой же сознательной силой подавляла бы, казалось, всякое чувство внутреннего участия. <…> Всё это рассказано так бесконечно смело и незаинтересованно. <…> Оно не содержит никаких проблем и не знает никаких колебаний и вопросов. Повествование целиком несомненно. Несомненно, как Клейст.[2][3]

  Курт Тухольский, 1920
  •  

Этот офицер-[судья] — не мучитель и не садист <…> но он безгранично, рабски преклоняется перед той машинерией, которую называет справедливостью и которую следует назвать властью.[4]

  — Курт Тухольский
  •  

Для Кафки порядок, созданный старым комендантом — этот прототип мира, который мог бы возникнуть, если бы воплотились на практике мечтания социальных утопистов, — единственно возможный, ибо к нему ведет единственно возможный путь установления общественной справедливости — то есть через кровавую жестокость. Абсолютизируя понятия добра и зла, лишая их конкретного исторического значения и содержания, абстрагируясь от реальных жизненных условий, механически противополагая добро справедливости — ибо у него эти понятия не совпадают, — Кафка лишал смысла понятие справедливости, делал его относительным, сомнительным, двусмысленным и спорным. Бесспорным и несомненным оказывалось только зло, растворяющее и поглощающее в себе справедливость, пропитывающее её и принимающее её облик. Релятивность добра и зла, как и других моральных ценностей, весьма характерна для декадентского мировоззрения.

  Борис Сучков, «Мир Кафки», 1965
  •  

… описание эмоциональным языком того, что «трезво» изображать нельзя…

 

… opis w języku aemocjonalnym tego, co zwyczajowo „na zimno” nie powinno być przedstawiane…

  Станислав Лем, «Фантастика и футурология» («Метафантастическое окончание»), 1969

Примечания[править]

  1. Письма 1902 — 1924 / перевод М. Харитонова // Франц Кафка. Сочинения в трех томах. Том 3. — М.: Художественная литература, Харьков: Фолио, 1994. — С. 110.
  2. Peter Panter (псевдоним Тухольского). In der Strafkolonie. — «Weltbühne», 1920, 3/VI.
  3. Затонский Д. В. Франц Кафка и проблемы модернизма. Изд. 2-е, исправленное. — М.: Высшая школа, 1972. — С. 92. — 28000 экз.
  4. Д. Затонский. Предисловие // Франц Кафка. Замок. Новеллы и притчи. Письмо отцу. Письма Милене. — М.: Политиздат, 1991. — С. 10.