Дельфины и психи

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Дельфины и психи» — повесть Владимира Высоцкого, написанная не позднее марта 1968 года, ходившая в самиздате под этим названием. В 1980 году опубликована в парижском русскоязычном журнале «Эхо» как «Жизнь без сна»[1].

Цитаты[править]

  •  

Про каннибалов рассказывают такую историю. Будто трое лучших из них <…> сидели и ели ёлки да ели. Захирели, загрустили…

  •  

А вы знаете, как поп попадью извёл? Что значит извел? Убил то есть. Ну! Развод по-итальянски. Вот. Он её подкараулил и опустил на неё икону Спасителя. Тройной эффект. Во-первых, если уж Спаситель не спас, а убил, значит, было за что.

  •  

— Вы, — говорит, — не знаете, сколько время?
— Не знаю, — говорю, — и вам не советую, потому что время — деньги, и время — пространство. А вы, — говорю, паразит. И живёте небось по Гринвичу!

  •  

В кабинет некоего профессора лингвиста-ихтиолога развязной походкой вошел немолодой уже дельфин. Сел напротив, заложил ногу на ногу, а так как закладывать было нечего, то сделал вид, что заложил. И произнес:
— Ну-с?
— Я вас не вызывал. — Профессор тоже сделал вид, что ничуть не удивлен, но не так-то легко обмануть умное даже животное, с подозрением на разум.
— Я сказал только «ну-с». А дальше вот что. Сегодня дежурный по океанариуму, фамилию забыл, во время кормления нас, — во-первых, тухлой рыбой, во-вторых, ругал нецензурно нас — я имею в виду дельфинов, — а также других китообразных и даже китов.
— В каких выражениях? — спросил профессор и взял блокнот.
— Уверяю вас, что в самых-самых. Там были и «дармоеды», и «агенты Тель-Авива», и — что самое из самых-самых — «разумные твари».
— Я сейчас распоряжусь — и его строго накажут.
— Не беспокойтесь, он уже наказан, но вы должны были бы попросить извинения за него, ведь вы той же породы и тоже не всегда стеснялись в выражениях! Население требует. Иначе будут последствия!
Только здесь оскорбленный профессор вспомнил, что дельфины ещё не умеют говорить, что работе, конечно, ещё далеко до конца и что как это он сразу не понял — ведь это сон, переутомление.
— О господи! — Он ткнул себя в подбородок хуком слева и закурил сигару.

  •  

И сказал Господь: «Да восчешутся руки мои, да возложутся на рёбра твои, и сокрушу я их».

  •  

Все пророки — и Иоанн, и Исаак, и Соломон, и Моисей, и ещё кто-то — правы только в одном, что жил Господь, распнули его, воскрес он и ныне здравствует, царство ему небесное. А все другое — насчет возлюбления ближнего, подставления щек под удары оных, а также «не забижай», «не смотри», «не слушай», «не дыши, когда не просят» и прочая чушь, — все это добавили из устного народного творчества.

  •  

Я ни за что не пойду в столовую! Там психи едят и чавкают. Не уверяйте меня, именно чавкают, и вдобавок хлюпают! Ага! Эврика! Несмотря на разницу в болезнях — шизофрения там, паранойя и всякая другая гадость, — у них есть одно, вернее, два общих качества. Они все хлюпики и чавкики. Вот. И я к ним не пойду, я лучше возьму сухим пайком, имею я в конце концов право на сухой! У вас здесь и так все сухое: закон и персонал обслуживающий. И я требую сухой паек! Нет? Тогда голодовка, только голодовка может убедить вас в том, что личность — это не жрущая тварь, а нечто, т. е. даже значительно нечто большее.
<…> Читали историю КПСС (нет, старую)? Там многие голодали, и, заметьте, с успехом. А один доголодался до самых высоких постов и говорил с грузинским акцентом. Он уже, правда, умер, и тут только выяснилось, что голодовки были напрасны. Но ведь это через 40 почти лет! Ничего, лучше жить 40 лет на коне, чем без щита.

  •  

На улице слякоть, гололёд, где-то ругаются шоферы и матерятся падающие женщины, а мужчины (не падающие) вовсе и не подают им рук, а стараются рассмотреть цвет белья или — того хуже — ничего не стараются: так идут и стремятся, не упасть стремятся. Упадёшь — и тебя никто не подымет: сам упал — сам вставай. Закон, загон, полигон, самогон, ветрогон, алкогон и просто гон.
— А вы знаете?! Я ведь начальник Галактики. Это очень, очень много. А вы, ну что вы?
— А я начальник Вселенной. <…>
Каждый человек может делать то, что хочет или не хочет его начальник. Есть такой закон. А если начальника нет, то и закона нет, и человека, следовательно, тоже, ничего нет. Есть дома, окна, машины, а более ничего. Нуль. Один всемирный нуль, как бублик, который никто не съест, потому что он не бублик вовсе, а нуль. Нуль.
Хватит, так нельзя. Врач запретил мыслить такими громадными категориями. Можно сойти с ума и… тогда прощай гололёд, метро и пивные, тогда все время — это одно: психи, врачи, телевизор и много завтраков, обедов и ужинов, т. е. Вселенная. Сгинь! Сгинь! Сгинь, нечистая сила! Нечистая сила — это грязный Жаботинский. Есть такое сравнение. Сгинь, грязный Жаботинский!

  •  

«Никогда не думал, что у такого милого животного будет такой противный голос», — опять подумал профессор.
— Но-но! Советую не шутить. — И кит показал профессору вмонтированный в плавник зуб акулы. — Я уже сделал им довольно много операций, и, заметьте, все успешно и бескровно. Но я могу и ошибиться. — Кит мерзко захихикал, а профессор постарался не отмечать про себя ничего лишнего, только одно напоследок: «Э! Да он ещё и телепат».

  •  

Какие вы всё-таки замечательные люди — заики. Тихие, отзывчивые, никуда не спешат, а главное, чем они хуже нас, в самом деле? Ничем! Гитлер вон вовсе не заикался, не говоря уже о Муссолини. <…> А будь они заиками — не произнесли бы ни одной речи во вред международному народу.

  •  

Какой я красавчик?! — у меня гены и хромосомы изуродованы ЛСД (это я прочитал в «Огоньке»). Это про них — на Западе, а у меня все оттуда, с Запада, — все польские евреи.
Но этого никто не знает. Все думают, что я — негр. Почему, интересно? Ведь я не черный. Наверное, из-за кудрявых волос на груди. Конечно же, из-за волос, — как я раньше не догадался! Как все-таки приятно делать открытия!
Да! Совсем забросил я теорию нелинейных уравнений в искривленном пространстве. Надо будет вспомнить, а то совсем отупел. А сейчас для тренировки:
[(β)2 + р3 + А2 + i – i-З-В-Е-Р-Г-i]10[2]

  •  

Питекантропы ушли в горы и осели там плотно, настолько плотно, что сами стали этими горами и спрессовались с ними. Потом народились новые обезьяны и новые питекантропы; послушные зову предков, сказали свое «у-а» и ушли в горы и спрессовались, потом новые и т. д. Так что дальше питекантропов история человечества не пошла. Всё осталось так же, и только горы, скорее всего Гималаи, свидетельствуют об этом и растут на глазах, потому что на них спрессовываются питекантропы. <…>
Так зачем вам, люди, это недостающее звено! — бросьте доставать недоставаемое, а доставайте лучше звезды для своих любимых и сыр голландский. Говорят, его нет, — мы здесь этого не знаем. Есть или нет? Вот в чём вопрос!

  •  

Один выздоравливающий больной написал главному врачу заявление. Вот текст его — привожу дословно и построчно:

«Я, нижеподписавшийся, Соловейчик Самуил Яковлевич, армянин по национальности, а если хотите — и не армянин, возраста 43-х лет, 12 лет из которых я отдал Вам, уважаемый друг, — торжественно и в присутствии понятых заявляю, что:
давление мое колеблется всегда в одних и тех же пределах 1230–1240 км2/сек;
пульс мой — 3–3,5 парсек в час;
РОЭ — 12 мегагерц в раунд;
моча — всегда фиолетовая;
претензий нет.
В связи со всем вышенаписанным, считаю себя наконец здоровым абсолютно, [Вы] слышите, абсолютно нормальным. Прошу отпустить меня на поруки моих домочадцев, выписанных Вами вчера из этой же больницы (Вы ведь ни разу не дали нам увидеться) и горячо любимых мною, надеюсь — взаимно».

  •  

Утопающий схватился за соломинку, а ему подсунули отполированный баобаб.

  •  

Зачем, зачем я жил до сих пор?
Чтобы убедиться в черствости и духовной ядовитости обслуживающего персонала моей родной психиатрической лечебницы. Завтра я повешусь, если оно будет, это завтра! Да! И все! все тогда! Тогда уже, конечно, все.

Она парила по перилам,
Она мудрила и юлила,
Она грозила и сулила,
Она — Далила,
Но убила
Она Самсона
Был он сонный.

Далила — это несправедливость, а Самсон — это я. Деревья умирают во сне. Трудно во сне, но я не боюсь трудностей. Что же будет с Россией? Что? Кто мне ответит? Никто!

  •  

А вот моё завещание.
Я не терплю завещаний, они все фальшивые, особенно политические, за некоторым исключением, конечно. Но вот оно:

«Да здравствует международная солидарность сумасшедших — единственно возможная из солидарностей!
Да здравствует безумие, если я и подобные мне — безумны!
И да здравствует все, что касается всего, что волнует и утешает!»

  •  

У Кальдерона — «Жизнь есть сон». <…> Тьфу ты, дьявольщина какая! А у меня всё просто: «Жизнь без сна». Никто не спит, и никто не работает. Все лежат в психиатрической. Гениально! И всем делают уколы, от которых развивается информация, т‹о› е‹сть› импотенция, конечно. И все — импотенты. И дети не родятся, и наступает конец света. Планета вымирает. <…> Место свободно — прилетай и заселяй. А с наших клиник предварительно сорвать надписи, и они станут похожими на школы. Они, собственно, и есть школы, только их переоборудовали. Бедные дети! Мы обокрали вас. Сколько бы вы здесь выучили уроков по арифметике, а тут… Конечно, вы нас должны ненавидеть. От нас ведь никакой ощутимой пользы — лежим, ходим, и вроде и нет нас для жизни, нет. Прах мы, а школу отняли. Так-то. Так вот, те прилетят — смотрят: школы, и нет никаких там клиник для душевнобольных. Ну и хорошо. И начнут жить припеваючи. Потому что раз нет клиник — значит, не будет и душевнобольных, ибо все начинается со здания: построили здание — надо же его кем-то заселять! Глядь — человек идет, на ходу читает, — хвать его и — в смирительную: не читай на ходу, читай тайно. На ходу нельзя. Такой закон. Нарушил — пожалте, тюрьма и надзиратели в белых халатах. Чисто, светло; а решетки на окнах — ничего, они ведь и в тюрьмах, но ведь ты в тюрьму не хочешь? В настоящую!.. Не хочешь! А почему не хоч[ешь]? А? Потому что здание хуже, не нравится здание. А тут на школу похоже, все-таки ближе к науке. Вот! Прилетят они, и этого ничего не будет.

  •  

Такой закон у людей: чуть что — в рыло, но иногда за дело, ещё слова: миф, блеф, треф: до, ре, ми, фа. Коротко и ясно. И никаких. Какая гармония, симметрия, инерция! Господи! До чего красиво! Эпицентр… эпицентр… При чем тут эпицентр? А… Вспомнил. Просто если что — надо ложиться ногами к эпицентру, лицом вниз, — тогда, может, обойдется. Это — смотря далеко ты или близко, высоко ты или низко сухо или склизко и есть ли ямка, лунка, норка. <…> Авось вынесет. Выносило же, и сколько раз, чёрт побери! Русь! Куда ж прёшь-то! Дай ответ. Неважно, говорит, авось вынесет, и вынесло и пронесло, и несёт до сих пор, и неизвестно, сколько ещё нести будет.

  •  

— Если вам что-нибудь нужно заменить, проконсультируйтесь с лечащим врачом и сообщите нам — мы живо заменим, — всё, включая мозг. Он у меня, впрочем, как и у вас, давно в спирту и готов к трансплантации. Засим позвольте откланяться. — Моллюск опять взбаламутил воду и был увезен служителем с вмонтированным в мозг электродом.

  •  

«Безумству храбрых поём мы песню». А просто безумству — нет. Почему? По-моему, чем короче, тем лучше…

  •  

На берегу океана и вдоль его берегов, на воде и под водой. Бродят какие-то тихие существа. Некоторые из них иногда что-то выкрикнут или забьются в истерике. Но в основном они тихие. К ним все время подплывают дельфины, и они гладят их по спинам, или дельфины гладят их. И существа позволяют дельфинам залезать им на спину и щекотать себя под мышками, и даже улыбаются. Как будто им приятно. А может быть, им и в самом деле хорошо! Кто знает! — эпилог

Опять дельфины, 1968[править]

  •  

У нас в столовой, например, нет тараканов! Им вкололи аминазин, и они все спят как миленькие. А я не сплю — я работаю, мне ещё не вкололи, потому что я здоров, т. е. абсолютно, по-бычьи здоров.

  •  

— Вы ведь, батенька, в психиатрической клинике, а не… <…> скажем, не в ООН.
(Ого! Загнул! ООН! Что же это такое? Я ведь помню, что это что-то очень и очень. По-моему, это ОТДЕЛЕНИЕ ОХРАНЫ НЕВМЕНЯЕМЫХ! Нет! Вспомнил! Это же ОТДЕЛ ОХРАНЫ НЕНОРМАЛЬНЫХ, а может, это просто ОТТОРИНОЛЯРИНГОЛОГ!)

  •  

Кто это там ещё зовёт меня! Я занят! У меня дискуссия, переходящая в проверку документов!

Примечания[править]

  1. Владимир Высоцкий. Собрание сочинений. Том 4. Проза. — М.: Время, 2011. — С. 349.
  2. Владимир Высоцкий. Собр. соч. Том 4. — С. 19.