Чужак в чужой стране

Чужак в чужой стране
Статья в Википедии

«Чужак в чужой стране» (англ. Stranger in a Strange Land) — фантастический роман Роберта Хайнлайна, написанный в 1951—1960 годах. Впервые издан в 1961 году сокращённым на четверть; полная версия вышла посмертно в январе 1991. На Западе имеет «культовый» статус. Заглавие на русский переводилось ещё многими вариантами, хотя это цитата из Исх. 18:3 — «Пришелец в земле чужой» (в Синодальном переводе).

Цитаты

	В этом романе все люди, боги и планеты — вымышлены. Любое совпадение имён и названий — прискорбное недоразумение. — пародийный отказ от ответственности
	All men, gods; and planets in this story are imaginary. Any coincidence of names is regretted.

Часть первая. Его подзапятнанное происхождение

His Maculate Origin

	Валентайн Майкл Смит был так же реален, как налоги… — I
	Valentine Michael Smith was as real as taxes…

— Вы готовы к завтраку? Фразы не содержали ни одного незнакомого Смиту понятия, однако услышанное с трудом укладывалось в голове. Он знал, что является пищей и почти неизбежно будет употреблён в таком качестве — раньше или позже. Но если ему выпала такая высокая честь — почему никто не предупредил об этом заранее? Он даже и не подозревал, что запасы пищи настолько истощились, что возникла необходимость уменьшить количество воплощённых членов группы. — III

„Feel like some breakfast?“ All four symbols in the query were in Smith’s vocabulary but he had trouble believing that he had heard them rightly. He knew that he was food, but he did not „feel like“ food. Nor had he had any warning that he might be selected for such an honor. He had not known that the food supply was such that it was necessary to reduce the corporate group.

— Сама мысль, чтобы одному человеку принадлежала целая планета… бред какой-то. — Только не говори этого адвокату; в программу каждого юрфака входит обязательный курс по оцеживанию комаров и поглощению верблюдов. Кроме того, есть прецедент. В пятнадцатом веке папа римский передал всё Западное полушарие Испании и Португалии, нимало не заботясь, что упомянутая недвижимость была уже занята несколькими миллионами индейцев… — V

„This notion of a single man owning a planet . . . it’ s fantastic!“ „Don’t use that word to a lawyer; he won’t understand you. Straining at gnats and swallowing camels is a required course in all law schools. Besides, there is a case in point. In the fifteenth century the Pope deeded the entire western hemisphere to Spain and Portugal and nobody paid the slightest attention to the fact that the real estate was already occupied by several million Indians…“

IV

	— Ты с доктором Нельсоном работала? — Нет, а что? — Если я тебя туда пущу, то с утра пораньше окажусь в Антарктике, буду пингвинам мазь от обморожения прописывать.
	„Ever worked for Doctor Nelson?“ „No. Why?“ „If I let you put your little foot inside that door, I’d find myself in Antarctica early tomorrow, prescribing for penguins’ chilblains.“

Это женское существо предложило ему воду. Оно желает взрастить близость. <…> — Как выглядит женщина? Что делает тебя женщиной? — Ох, да сдохнуть можно! <…> Скорее всего, здесь одно из формальных звукосочетаний, так часто употребляемых этими существами… И в то же время эмоциональный накал, с которым произносились эти звуки, заставлял подумать о прощальном послании перед уходом. Возможно, он настолько нарушил правила поведения, общаясь с существом женщина, что оно готово немедленно развоплотиться. Смиту никак не хотелось, чтобы это существо сию же секунду умерло, — хотя, конечно же, это его полное право, а возможно — в сложившейся ситуации — и обязанность. Резкий переход от близкого контакта, порождённого Ритуалом воды, к положению, когда вновь обретённый брат по воде близок — нет, не наверняка, но вполне возможно — близок к уходу или даже развоплощению, — не сделай Смит над собой усилия, он мог бы впасть в панику. Ну а если существо женщина всё-таки сейчас умрёт, он умрёт следом; иных выходов не грокалось, во всяком случае — после недавнего причастия водой.

This woman creature had offered him the water ritual. It wished to grow closer. <…> „How does woman look? What makes you woman?“ „Well, for pity’s sake!“ <…> It might be one of those formal sound groups these people so often used . . . yet it had been spoken with surprising force, as if it might be a last communication before withdrawal. Perhaps he had so deeply mistaken right conduct in dealing with a woman creature that the creature might be ready to discorporate at once. He knew vaguely that he did not want the nurse to die at that moment, even though it was certainly its right and possibly its obligation to do so. The abrupt change from the rapport of the Water ritual to a situation in which a newly won water brother might possibly be considering withdrawal or discorporation would have thrown him into panic had he not been consciously suppressing such disturbance. But he decided that if Jill died now he must die at once also—he could not grok it in any other wise, not after the giving of water.

Квартира оказалась старомодной, без изысков, единственная роскошь — пол в гостиной, представлявший собой самую настоящую лужайку, поросшую самой настоящей травой. Стоявший у противоположной стены аквариум оказался замаскированным стереовизором; [Бен] включил его, не вставая с кресла, и резвившиеся в воде гуппи и тетры сменились объектом значительно менее симпатичным — лицом известного телекомментатора Огастуса Грейвза.

Flat was unstylish and old-fashioned; its one luxury was a live grass lawn in the living room. <…> Opposite his chair was a stereovision tank disguised as an aquarium; he switched it on from his chair, guppies and tetras faded out and gave way to the face of a commentator, the well-known winchell Augustus Greaves.

	— Это самая потрясающая для публики история с того времени, как Изабелла, наслушавшись Колумба, снесла свои драгоценности в ломбард.
	„This is the greatest human-interest story since Colombo conned Isabella into hocking her jewels.“

VIII

— Ходить по живым существам? — Он не верил своим ушам. — Чего? А почему и не ходить? Этой траве ничего не будет, она специальная, для таких вот домашних газонов. <…> Он позволил провести себя по лужайке — и обнаружил, что ему самому это нравится, а живые существа ничуть не протестуют. Он обострил свою чувствительность до крайнего предела — всё верно, брат конечно же прав. Они привыкли, что по ним ходят, это — их естественное состояние. Решение объять и восхвалить новый факт, принятое Смитом, по мужеству и самоотверженности было сравнимо разве что с попыткой рядового земного горожанина оценить по достоинству все прелести каннибализма (обычая, по мнению Смита, вполне естественного и достойного).

Walk on living things?“ he asked with incredulous horror. „Huh? Why not? It doesn’t hurt this grass; it was specially developed for house rugs.“ <…> Apprehensively he let himself be encouraged to walk around—and found that he did enjoy it and that the living creatures did not protest. He set his sensitivity for such things as high as possible; his brother was right, this was their proper being—to be walked on. He resolved to enfold it and praise it; the effort was much like that of a human trying to appreciate the merits of cannibalism—a custom which Smith found perfectly proper.

Джилл неожиданно подумала, что Смит по первому её слову прыгнет из окна, — и ничуть не ошиблась. Он действительно прыгнул бы, восторженно впитал бы в себя каждую секунду падения с двадцатого этажа, а при заключительном ударе об асфальт принял бы развоплощение без тени удивления или сожаления. И не то чтобы он не знал, что падение ведёт к смерти, он просто не понимал, что это такое — страх смерти. Если бы брат по воде избрал для него такую странную методику развоплощения — Смит восприял бы её, восхвалил и постарался, по возможности, грокнуть.

Jill suddenly had the feeling that Smith would unhesitatingly jump out the window if she told him to—in which belief she was correct; he would have jumped, enjoyed every scant second of the twenty-storey drop, and accepted without surprise or resentment the discorporation on impact. Nor would he have been unaware that such a fall would kill him; fear of death was an idea utterly beyond him. If a water brother selected for him such a strange discorporation, he would cherish it and try to grok.

Часть вторая. Его несуразное наследство

His Preposterous Heritage

Харшоу был погружён в напряжённую работу. Основная часть его сознания любовалась очаровательными девушками, <…> но в некой маленькой, наглухо закрытой и звукоизолированной клетушке происходило сочинительство. Происходило оно, если дословно процитировать самого сочинителя, следующим образом: «Работая над книгой, я подключаю семенные железы в параллель с таламусом, а кору головного мозга — отключаю»;.. — X

Harshaw was working as hard as he ever worked. Most of his mind was occupied with watching pretty girls <…>—one small, shuttered, sound-proofed compartment was composing. He claimed that his method of literary composition was to hook his gonads in parallel with his thalamus and disconnect his cerebrum entirely;..

	… кометный коктейль. Взять равные доли водки, соляной кислоты и дистиллированной воды, добавьте две щепотки соли, маринованных жуков — по вкусу. <…> Соляная кислота способствует пищеварению, а от жуков — витамины с протеинами. — X
	„… a comet cocktail. One third vodka, one third muriatic acid, one third battery water—two pinches of salt and add a pickled beetle. <…> The hydrochloric acid is good for the digestion; the beetle adds vitamins and protein.“

	… настоящий исповедальный рассказ не должен быть загрязнён ни единой крупицей правды. — XVII
	"… a true-confession story should never be tarnished by any taint of truth."

	Большая часть благотворительности напоминает мне лечение гемофилии… лучше всего позволить гемофилику истечь кровью, прежде чем он наплодит себе подобных. — XVIII
	"Most do-gooding reminds me of treating hemophilia—the only real cure for hemophilia is to let hemophiliacs bleed to death before they breed more hemophiliacs."

	Разница между «плохим» и «худшим» ощущается значительно острее, чем разница между «хорошим» и «лучшим». — XVIII
	"This one is a choice between 'bad' and 'worse'-which is a difference much more poignant than that between 'good' and 'better.'"

	Разве можно отнимать у гражданина право голоса на том лишь ерундовом основании, что он, видите ли, помер? Я вот помню городок, где провёл детство, — так у нас в избирательных списках было очень большое кладбище… — XVIII
	„Is there any really good reason why a citizen’s franchise should be voided simply because he happens to be dead? Come to think of it, the precinct I was raised in had a very large graveyard vote…“

Его потрясали и размеры человеческих поселений, и ключом бьющая в них жизнь — всё это разительно отличалось от спокойных, как монастырский сад, городов его народа. Ему казалось — любой из этих муравейников живёт на износ, все они должны мгновенно одряхлеть и умереть, превратиться в руины, настолько плотно забитые опытом прошлых существований, что лишь самые сильные из Стариков смогут посещать опустевшие улицы и в долгих медитациях грокать бесконечные напластования событий и чувств. — XIX

He was startled by the enormous size of human cities and by their bustling activity visible even from the air, so very different from the slow motion, monestary-garden pace of cities of his own people. It seemed to him that a human city must wear out almost at once, becoming so choked with living experience that only the strongest of the Old Ones could bear to visit its deserted streets and grok in contemplation the events and emotions piled layer on endless layer in it.

	Он сказал Дугласу, что хочет «неофициального разговора в тесном кругу», наперёд зная, что его заявление притянет всех располагающих властью и рвущихся к власти, как свет притягивает мошек. — XIX
	He had told Douglas that he wanted a „small, informal“ talk—no formality while knowing with utter certainty that the mere announcement of such talks would fetch all the powerful and power—hungry as surely as light attracts moths.

— «Грок» обозначает <…> и «любовь», и «страх», и «ненависть» — ненависть настоящую. В марсианской структуре мира невозможно ненавидеть нечто смутное и неопределённое; прежде чем ненавидеть, необходимо грокнуть предмет своей ненависти, понять его с такой полнотой, что ты сольешься с ним, а он — с тобой. И только тогда ты можешь ненавидеть, фактически — самого себя. Но отсюда с неизбежностью следует, что ты и возлюбил этот предмет, и воздал ему хвалу, и возрадовался, что он — такой, какой он есть. И лишь потом можешь ненавидеть <…>. «Грок» означает «полностью идентифицироваться». Наше выражение «мне от этого больнее, чем тебе» имеет вполне определённый марсианский привкус. <…> «Грок» — это понимать настолько полно, что наблюдатель становится частью наблюдаемого, — сливаться, смешиваться, терять свою индивидуальность в совместном переживании. Это слово обозначает почти всё, что мы знаем как религию, философию и науку, — и в то же время оно значит для нас не больше, чем цвет — для слепого. — XXI

„‚Grok’ means <…> ‚fear,’ it means ‚love,’ it means ‚hate’—proper hate, for by the Martian ‚map’ you cannot possibly hate anything unless you grok it completely, understand it so thoroughly that you merge with it and it merges with you—then and only then can you hate it. By hating yourself. But this also implies, by necessity, that you love it, too, and cherish it and would not have it otherwise. Then you can hate <…>. ‚Grok’ means to understand so thoroughly that the observer becomes a part of the process being observed—to merge, to blend, to intermarry, to lose personal identity in group experience. It means almost everything that we mean by religion, philosophy, and science—and it means as little to us as color means to a blind man.“

	— … материалы, до сих пор засекреченные, с грифом «сдохнуть до прочтения»? — XXI
	„… assets that are still classified ‚drop dead before reading’?“

IX

За последние сутки на третьей от Солнца планете стало двумястами тридцатью тысячами людей больше — прирост, не очень заметный на фоне пятимиллиардного населения. Южно-Африканское королевство, ассоциированный член Федерации, получило очередной вызов в Верховный Суд за преследование белого меньшинства. Совет властелинов моды, собравшийся в Рио, постановил удлинить юбки и прикрыть пупки. Три боевых спутника Федерации безмолвно бороздили небо, грозя смертью каждому, кто осмелится нарушить покой планеты; коммерческие спутники нарушали покой планеты непрестанным потоком рекламы. На побережье Гудзонова залива осело полумиллионом передвижных домов больше, чем к тому же самому дню в период прошлогодней миграции. По случаю начавшегося голода Ассамблея Федерации объявила рисовый пояс Китая зоной бедствия; Синтия Дюшес, известная как Богатейшая Девица Земли, откупилась от шестого мужа. Жизнь шла своим чередом. Согласно заявлению преподобного доктора Дэниела Дигби, верховного епископа Церкви Нового Откровения (попросту говоря — фостеритов), он поручил ангелу Азраилу направлять сенатора Федерации Томаса Буна и ожидает не позже вечера получить Божественное подтверждение; зная веселенькие нравы фостеритов, неоднократно уже громивших газетные редакции, информационные агентства передали это сообщение без каких-либо комментариев. В детской лечебнице Цинциннати родился сын Гаррисона Кэмпбелла-шестого и супруги оного. Выносила его и произвела на свет суррогатная мать, а счастливые родители развлекались тем временем в Перу. <…> в Торонто трое химиков, специалистов по бактериологическому оружию, были отстранены от работы за эмоциональную неустойчивость; они заявили, что будут апеллировать к Верховному Суду Федерации.

The third planet out from Sol was in its normal condition. It had on it 230,000 more human souls today than yesterday, but, among the five billion terrestrials such a minute increase was not noticeable. The Kingdom of South Africa, Federation associate member, had again been cited before the High Court for persecution of its white minority. The lords of women’s fashions, gathered in solemn conclave in Rio, had decreed that hem lines would go down and that navels would again be covered. The three Federation defense stations swung silently in the sky, promising instant death to any who disturbed the planet’s peace. Commercial space stations swung not so silently, disturbing the planet’s peace with endless clamor of the virtues of endless trademarked trade goods. Half a million more mobile homes had set down on the shores of Hudson Bay than had migrated by the same date last year, the Chinese rice belt had been declared an emergency malnutrition area by the Federation Assembly, and Cynthia Duchess, known as the Richest Girl in the World, had dismissed and paid off her sixth husband. All was normal. The Reverend Doctor Daniel Digby, Supreme Bishop of the Church of the New Revelation (Fosterite) had announced that he had nominated the Angel Azreel to guide Federation Senator Thomas Boone and that he expected Heavenly confirmation of his choice some time today; all the news services carried the announcement as straight news, the Fosterites having wrecked too many newspaper offices in the past. Mr. and Mrs. Harrison Campbell VI had a son and heir by host-mother at Cincinnati Children’s Hospital while the happy parents were vacationing in Peru. <…> three bacterial warfare chemists were suspended at Toronto for presumption of emotional instability—all three announced that they would carry their cases, if necessary, to the Federation High Court.

	Перед ним была его утренняя газета, <…> строчки бежали с оптимальной для чтения скоростью по экрану сканера с обратной связью, <…> они двигались только тогда, когда на них смотрели;..
	In front of him his morning newspaper <…> moved past his eyes at his optimum reading speed in a feedback executive scanner <…>. The words would flow on as long as he looked in that direction;..

Александра Везант <…> вычисляла влияние светил на судьбы человеческие с помощью книги «Тайная наука беспристрастной астрологии, или Ключ к Соломонову Камню», доставшейся ей в наследство от покойного мужа, профессора Симона Магуса, крупного знатока древних тайн, зарабатывавшего хлеб свой насущный на эстраде фокусами, гипнозом и чтением мыслей. Мадам Александра верила этой книге столь же истово, как в прошлом — её первоначальному владельцу. В составлении гороскопов Симон не имел себе равных (пока был в трезвом состоянии), чаще всего он даже не нуждался во вспомогательной литературе. Его вдова честно признавалась себе, что никогда не достигнет такой квалификации, ей всегда требовались и книга, и навигационный справочник. Вычисления её бывали, мягко скажем, не очень точны (она и банковский баланс в чековой книжке сводила с большим трудом); дело в том, что она <…> так никогда и не сумела осилить таблицу умножения, а кроме того, часто путала семёрки с девятками. Что ничуть не мешало делу. Гороскопы мадам Александры пользовались большим успехом…

Alexandra Vesant <…> did attempt to calculate the „influences“ of the heavenly bodies, using a paper-backed book titled The Arcane Science of Judicial Astrology and Key to Solomon’s Stone which had been given to her by her late husband, Professor Simon Magus, the well known mentalist, stage hypnotist and illusionist, and student of the secret arts. She trusted the book as she had trusted him; there was no one who could cast a horoscope like Simon, when he was sober—half the time he had not even needed to refer to the book, he knew it so well. She knew that she would never have that degree of skill, so she always referred to the almanac and to the manual. Her calculations were sometimes a little fuzzy, for the same reason that her checkbook sometimes did not balance; she <…> had never really mastered the multiplication tables and she was inclined to confuse sevens with nines. Nevertheless her horoscopes were eminently satisfactory;..

XIII

	Я — представитель почти исчезнувшего племени, старомодный джентльмен. Иначе говоря, я могу быть абсолютным сукиным сыном, когда меня это устраивает.
	„I happen to be of an almost extinct breed, an old-fashioned gentleman—which means I can be a real revolving son of bitch when it suits me.“

— Ни один марсианин не становится пищей против своей воли, да и вообще они просто не понимают, что такое убийство. Марсианин умирает сугубо по собственному желанию и волеизъявлению, выбрав для этого наиболее подходящий момент, посоветовавшись с друзьями и получив от духов своих предков согласие принять его в свою компанию. Придя к окончательному решению, он умирает столь же просто и естественно, как мы закрываем глаза, — никакого насилия, никаких болезней, даже никаких снотворных пилюль. Вот сейчас он жив — а через секунду стал духом. После чего, уж не знаю, сразу или немного погодя — Майк же время не воспринимает так, как мы с тобой, — то, что ему больше ни за чем не нужно, съедают друзья; намазывая куски горчицей, они восхваляют добродетели покойного и — выражаясь словами Майка — «грокают» его. Свежеиспечённый дух присутствует на пиру — это нечто вроде конфирмации или бар-мицвы, после которой он окончательно обретает статус «Старика» — в моём понимании это что-то вроде старейшины племени.

„A Martian is never grabbed and butchered against his will. In fact, so far as I have been able to find out, the idea of murder isn’t even a Martian concept. Instead, a Martian dies when he decides to die, having discussed it with and been advised by his friends and having received the consent of his ancestors’ ghosts to join them. Having decided to die, he does so, as easily as you close your eyes—no violence, no lingering illness, not even an overdose of sleeping pills. One second he is alive and well, the next second he’s a ghost, with a dead body left over. Then, or maybe later (Mike is always vague about time factors) his closest friends eat what he no longer has any use for, ‚grokking’ him, as Mike would say, and praising his virtues as they spread the mustard. The new ghost attends the feast himself, as it is sort of a bar mitzvah or confirmation service by which the ghost attains the status of ‚Old One’—becomes an elder statesman, if I understand it.“

XIV

Если верить Лемюэлю Гулливеру, ни один уважающий себя лапутянин не говорит и не слушает без помощи <…> хлопальщика. <…> его обязанность — хлопать своего господина по губам либо по ушам, когда тому следует говорить или, соответственно, слушать. Следует — по мнению слуги. <…> ко времени, о котором идёт речь, концепция хлопальщиков получила широкое распространение на планете Земля <…>. Было время, когда каждый из князей земных вершил принародный суд, на котором ничтожнейший из подданных мог обратиться к нему прямо, без всяких посредников. <…> Жалкие останки принципа свободного доступа граждан к правителям были мумифицированы в первой и девятой поправках к Конституции Соединённых Штатов. <…> концепция хлопальщиков уже почти столетие как превратилась в разветвлённую систему с весьма изощрёнными ритуалами, в которой принимали участие великое множество людей. Об относительном весе любой начальствующей персоны можно было судить по количеству хлопальщиков, отделявших его от общения с простонародьем. Хлопальщики эти именовались специальными помощниками, личными секретарями, секретарями личных секретарей, пресс-секретарями, секретарями просто, и так далее, и тому подобное. В принципе, неважно было, как эти должности именовались, да и именовались ли вообще, — самым могущественным персонам это было без надобности, но всех хлопальщиков объединяло одно: каждый из них обладал абсолютной властью запретить Большому Боссу, своему номинальному господину, любую попытку общения с внешним миром. Изобилие официальных хлопальщиков естественным образом привело к появлению хлопальщиков неофициальных, которые хлопали Большого Босса без позволения официальных своих коллег — либо во время приёмов и прочих событий великосветской жизни, либо пользуясь, фигурально говоря, чёрным ходом, либо через личные, ни в одном справочнике не зарегистрированные телефоны высокого начальства. У неофициальных хлопальщиков также были свои названия — «партнёр по гольфу», «член теневого кабинета», «лоббист», «бывший государственный деятель», «пятипроцентник» и т. д. и т. п. Они существовали в плодотворном симбиозе с официальной баррикадой хлопальщиков, поскольку почти повсеместно было признано, что чем непроницаемей система, тем больше потребность в предохранительном клапане. Наиболее успешные неофициалы обрастали паутиной собственных хлопальщиков, в результате чего добраться до них становилось почти так же трудно, как до Большого Босса; нетрудно понять, что тут же появлялись вторичные неофициальные хлопальщики, чьей задачей было обойти хлопальщиков первичных неофициальных хлопальщиков.

In the volant land of Laputa, according to the journal of Lemuel Gulliver, <…> no person of importance ever listened or spoke without the help of a servant, <…> „flapper“, as such a Servant’s only duty was to flap the mouth and ears of his master, <…> in the opinion of the servant, it was desirable for his master to speak or listen. <…> at this time, the „flapper“ system was widely used on the planet Earth <…>. In an earlier, simpler day one prime duty of any Terran sovereign was to make himself publicly available on frequent occasions so that even the lowliest might come before him without any intermediary of any sort and demand judgment. <…> The principle itself was never abolished, being embalmed in Articles I & IX of the Amendments to the Constitution of the United States of America. <…> the „flapper system“ had been expanding for more than a century and had reached a stage of great intricacy, with many persons employed solely in carrying out its rituals. The importance of a public personage could be estimated by the number of layers of flappers cutting him off from ready congress with the plebian mob. They were not called „flappers,“ but were known as executive assistants, private secretaries, secretaries to private secretaries, press secretaries, receptionists, appointment clerks, et cetera. In fact the titles could be anything—or (with some of the most puissant) no title at all, but they could all be identified as „flappers“ by function: each one held arbitrary and concatenative veto over any attempted communication from the outside world to the Great Man who was the nominal superior of the flapper. This web of intermediary officials surrounding every V.I.P. naturally caused to grow up a class of unofficials whose function it was to flap the ear of the Great Man without permission from the official flappers, doing so (usually) on social or pseudo-social occasions or (with the most successful) via back-door privileged access or unlisted telephone number. These unofficials usually had no formal titles but were called a variety of names: „golfing companion,“ „kitchen cabinet,“ „lobbyist,“ „elder statesman,“ „five-percenter,“ and so forth. They existed in benign Symbiosis with the official barricade of flappers, since it was recognized almost universally that the tighter the system the more need for a safety valve. The most successful of the unofficials often grew webs of flappers of their own, until they were almost as hard to reach as the Great Man whose unofficial contacts they were . . . in which case secondary unofficials sprang up to circumvent the flappers of the primary unofficial.

… передача фостеритского богослужения. <…> Пастырь замолк и широко улыбнулся. — А теперь, дети мои, потрясающая новость! Послание от ангела Рамзая брату Артуру Ренвику и его благоверной супруге Дороти. Ваша молитва была услышана и получила одобрение. Небеса примут вас в четверг, на восходе! Восстань, Арт! Восстань, Дотти! Поклонитесь! Теперь в центре кадра были брат и сестра Ренвики, а вокруг них — море прихожан. Под оглушительные рукоплескания и крики «Аллилуйя» брат Ренвик поднял сжатые в боксёрском приветствии руки; зардевшаяся Дороти смущённо улыбалась и прикладывала к глазам уголок носового платочка. <…> Пастырь неожиданно помрачнел, камера сделала наезд, и его голова заполнила весь объём стереоящика. — По окончании последней из наших напутственных трапез церковный охранник обнаружил в одной из комнат счастья пустую бутылку из-под виски не нашего, производимого грешниками, сорта. Дело прошлое, оступившийся брат покаялся и уплатил семикратную епитимию, отказавшись даже от обычной скидки, предоставляемой при расчете наличными, — и я твёрдо уверен, что он впредь не оступится. Но вы, дети мои, остановитесь и задумайтесь — есть ли смысл ради грошовой экономии подвергать риску своё вечное блаженство? Следите, чтобы на каждой покупаемой вами бутылке был знакомый нам всем священный ярлык с улыбающимся лицом епископа Дигби. И пусть грешники сколько угодно твердят, что их напитки «ну ничем не хуже», — будьте тверды и не поддавайтесь ни на какие уговоры. Спонсоры оказывают нам неоценимую помощь, они вполне заслужили того, чтобы и вы им немного помогли. Прости меня, брат Арт, что мне пришлось поднять этот вопрос…

… broadcast of a Fosterite service. <…> The Shepherd paused and smiled broadly, „And now wonderful news, My Children! A message from the Angel Ramzai for Brother Arthur Renwick and his good wife Dorothy. Your prayer has been approved and you will go to heaven at dawn Thursday morning! Stand up, Art! Stand up, Dottie! Take a bow!“ The camera angle made a reverse cut, showing the congregation and centering on Brother and Sister Renwick. To wild applause and shouts of „Hallelujah!“ Brother Renwick was responding with a boxer’s handshake over his head, while his wife blushed and smiled and dabbed at her eyes beside him. <…> The Shepherd suddenly looked very stern and the camera panned in until his head filled the tank. „After our last Ban Voyage, the Sexton found an empty pint bottle in one of the Happiness rooms . . . of a brand distilled by sinners. That’s past and done, as the brother who slipped has confessed and paid penance sevenfold, even refusing the usual cash discount—I’m sure he won’t backslide. But stop and think, My Children—Is it worth risking eternal happiness to save a few pennies on an article of worldly merchandise? Always look for that happy, holy seal-of-approval with Bishop Digby’s smiling face on it. Don’t let a sinner palm off on you something ‚just as good.’ Our sponsors support us; they deserve your support. Brother Art, I’m sorry to have to bring up such a subject—“

Наглые претензии фостеритов на обладание высшим знанием, полученным по прямой линии с небес, их агрессивная нетерпимость ко всем прочим религиям, их богослужения, похожие то ли на помесь футбольного матча с предвыборным митингом, то ли на помесь дешёвой распродажи с партийным съездом <…>. Фостеритское «вознесение» в заранее предусмотренный момент <…> скорее всего — обыкновенное убийство, хотя доказательств тому никогда не было, а последнее время и намёков как-то поубавилось. Первым отправился в рай по расписанию сам Фостер, умерший точно в предназначенный им для себя момент, с тех пор такое «вознесение» считалось у фостеритов знаком особой благодати…

The Fosterites’ fiat-footed claim to utter gnosis through a direct pipeline to Heaven, their arrogant intolerance implemented in open persecution of all other religions wherever they were strong enough to get away with it, the sweaty football-rally & sales-convention flavor of their services <…>. The Fosterite „going to Heaven“ <…> was „murder“—but such had never been proved and had rarely been publicly hinted, much less charged, even when the cult was young and relatively small. Foster himself had been the first to „go to Heaven“ on schedule, dying publicly at a self-prophesied instant. Since that first example, it had been a Fosterite mark of special grace . . .

	… ещё в ранней молодости он договорился сам с собой по чётным дням придерживаться постулата сотворённой Вселенной, а по нечётным считать её никем-не-созданной-и-вечной, вроде как заглатывающей свой собственный хвост, — две эти парадоксальные гипотезы удачным образом избегали парадоксов друг друга. А каждый високосный год двадцать девятого февраля предаваться безудержному солипсистскому разврату.
	… he had long ago made a pact with himself to postulate a Created Universe on even-numbered days, a tail-swallowing eternal-and-uncreated Universe on odd-numbered days-since each hypothesis, while equally paradoxical, neatly avoided the paradoxes of the other—with, of course, a day off each leap year for sheer solipsist debauchery.

Часть третья. Его эксцентричное воспитание

His Eccentric Education

	Миссис Перси Б. С. Соучек возбудила гражданское дело против городского совета Лос-Анджелеса: пять дней атмосферной инверсии безвременно свели в могилу её любимого пуделя Сыкуна. — XXII
	Mrs. Percy B. S. Souchek sued the supervisors of Los Angeles City-County over the death of her pet poodle Piddle which had taken place during a five-day period of stationary inversion layer.

	… в наши дни любой идиот, имеющий астигматизм и автогенный аппарат, именует себя скульптором. — XXII
	„… nowdays <…> any idiot with a blow torch and astigmatism can set himself up as a sculptor.“

— Спонсором первого нашего гимна <…> является хлебопекарная фирма «Манна небесная», производящая Ангельский Хлеб, белый, как ангельские крылья, с улыбающимся лицом нашего Верховного епископа на каждой обертке и ценным премиальным купоном — под ней. Купоны принимаются во всех храмах Церкви Нового Откровения. Братья и сестры, я счастлив вам сообщить, что не далее как завтра фирма «Манна небесная», имеющая отделения по всей нашей стране, начинает грандиозную дешевую распродажу предравноденственных товаров. Пусть ваш ребёнок шагает в школу с большой коробкой кексов «Архангел Фостер», каждый из которых получил благословение и помещен в обертку с тем или иным поучительным текстом, — и возносите молитвы свои Господу, чтобы каждый кекс, подаренный им греховному однокласснику, помог этому несчастному хоть на маленький шажок приблизиться к Свету. — XXIII

„Our first hymn <…> is sponsored by Manna Bakeries, makers of Angel Bread, the loaf of love with our Supreme Bishop’s smiling face on every wrapper and containing a valuable premium coupon redeemable at your nearest neighborhood Church of the New Revelation, Brothers and Sisters, tomorrow Manna Bakeries with branches throughout the land start a giant, price-slashing sale of pre-equinox goodies. Send your child to school tomorrow with a bulging box of Archangel Foster cookies, each one blessed and wrapped in an appropriate text—and pray that each goodie he gives away may lead a child of sinners nearer to the light.“

— МЫ-ХО-ТИМ-ДИГ-БИ! — (Хлоп-хлоп-хлоп, хрясть-хрясть!) Ритмический грохот всё нарастал и нарастал, от него уже тряслись стены. Джубал наклонился к Буну: — А не сделают ваши ребята со своим собственным храмом того, что Самсон — с филистимлянским? — Ни в коем разе, — не вынимая сигары изо рта, заверил его Бун. — Лучший железобетон, поддерживаемый верой. Это специально так сделано, чтобы стены могли трястись. Очень способствует. — XXIII

„WE-WANT-DIG-BY!“ Clap, clap, stomp, stomp—It went on and on, getting louder as the building rocked with it. Jubal leaned to Boone and said, „Much of that and you’ll do what Samson did.“ „Never fear,“ Boone told him, around his cigar. „Reinforced, fireproof, and sustained by faith. Besides, it’s built to shake; it was designed that way. Helps.“

Так называемый «альтруизм» — худшая из всех бессмыслиц, уродующих наш мир. Люди всегда делают только то, что хотят. Если ему больно сделать выбор, если его выбор выглядит со стороны как жертва — можешь быть уверен, что благородства тут ничуть не больше, чем в затруднениях жадюги, поставленного перед необходимостью выбрать одну из двух вещей, когда ему до смерти хочется иметь обе. <…> Вот он и выбирает, что именно принесёт ему меньше страданий — или, если хочешь, больше удовольствия. <…> Ровно в той же ситуации находятся и крупный прохвост, и святой, просто их выбор несколько масштабнее. — XXIV (парафраз разумного эгоизма)

"Of all the nonsense that twists the world, the concept of 'altruism' is the worst. People do what they want to do, every time. If it sometimes pains them to make a choice—if the choice turns out to look like a 'noble sacrifice'—you can be sure that it is in no wise nobler than the discomfort caused by greediness . . . the unpleasant necessity of having to decide between two things both of which you would like to do when you can't do both. <…> No matter which he does he always chooses what seems to hurt least or pleasures most. <…> But the utter scoundrel and the perfect saint merely make the same choices on a larger scale."

	Танцы во славу Божью — одна из древнейших в мире традиций. Артистизма там никакого не требуется — вряд ли шейкеров пустили бы на сцену Большого театра, — достаточно иметь энтузиазм. — XXIV
	"Dancing to the glory of God has a long and respected history. It doesn't have to be good dancing—according to eye-witness reports the Shakers could never have made the Bolshoi Ballet—it merely has to be enthusiastic."

	… некий очень авангардный поэт издал — очень малым тиражом — сборник стихов, состоявших из знаков препинания, разделённых большими пробелами; рецензент журнала «Тайм» предложил издавать таким образом стенограммы заседаний Ассамблеи Федерации. Поэта пригласили выступить с лекцией в Чикагском университете, что он и сделал, облачённый в парадный фрак, но без штанов и босиком. — XXV
	… a very advanced poet published a limited edition of verse consisting entirely of punctuation marks and spaces; Time magazine reviewed it and suggested that the Federation Assembly Daily Record could profitably be translated into the same medium. The poet was invited to lecture at the University of Chicago, which he did, clad in full formal evening dress lacking only trousers and shoes.

	В Беверли-Хиллз некий тибетский лама (родом из Палермо) осчастливил мир новооткрытой древней йогической техникой мерцающего дыхания, увеличивающего не только запасы праны, но и космическое межполовое притяжение. — XXV
	A Tibetan swami from Palermo, Sicily, announced in Beverly Hills a newly discovered, ancient yoga discipline for ripple breathing which greatly increased both pranha and the cosmic attraction between the sexes.

XXVII

— Прекрасно, Господь хочет, чтобы мы были Счастливы, Он сказал нам как. «Любите друг друга!» Возлюби змею, если она, бедняжка, нуждается в любви. Возлюби ближнего своего, ежели глаза его отверзлись и сердце воспылало любовью, и покажи кукиш приспешникам Сатаны, которые захотят растлить тебя, увести тебя с пути истинного на дорогу кривую, в конце которой — геенна огненная. И любовь, которой учит нас Господь, — не всякие там ахи и вздохи старой девы, которая боится оторвать глаза от молитвенника, дабы не ввести свою плоть во искушение. Если Господь ненавидит плоть — так зачем же Он сотворил её, и так много? Господь не слабонервный хлюпик. Он сотворил Большой Каньон, и кометы, полосующие небо, и циклоны, и диких жеребцов, и землетрясения, — так неужели же Он, чьим промыслом всё это вершится, описается от ужаса оттого лишь, что какая-нибудь там Бетти или Пэтти наклонится слишком низко и её сосед увидит сиську? <…> Когда Господь повелел нам любить друг друга, Он сделал это на полном серьёзе, безо всяких оговорок и недоговорок. — вариант распространённых мыслей

„God wants us to be Happy and he told us how: ‚Love one another!’ Love a snake if the poor thing needs love. Love thy neighbor if he’s seen the light and has love in his heart . . . and the back of your hand only to sinners and Satan’s corruptors who want to lead you away from the appointed path and down into the pit. And by ‚love’ he didn’t mean namby-pamby old-maid—aunt love that’s scared to look up from a hymn book for fear of seeing a temptation of the flesh. If God hated flesh, why did lie make so much of it? God is no sissy. He made the Grand Canyon and comets coursing through the sky and cyclones and stallions and earthquakes-can a God who can do all that turn around and practically wet his pants just because some little sheila leans over a mite and a man catches sight of a tit? <…> When God told us to love, He wasn’t holding out a card on us; He meant it.“

Сквозь всю историю культуры, известной как «американская», красной нитью проходит повальное раздвоение личности. Законы её были пуританскими, поведение же за закрытыми дверями — сугубо раблезианским; основные её религии были аполлоническими, а церковные службы — почти дионисийскими. <…> все крупные религиозные лидеры нашей планеты были сильными, магнетическими личностями, <…> и ни один из них не обладал нормальной, как у рядового человека с улицы, сексуальностью. Земные религиозные лидеры бывали, в смысле секса, либо аскетами, либо наоборот.

The country and culture commonly known as „America“ had had a badly split personality all through its history. Its overt laws were almost always puritanical for a people whose covert behavior tended to be Rabelaisian; its major religions were all Apollonian in varying degree-its religious revivals were often hysterical in fashion almost Dionysian. <…> in common with almost every great religious leader of that planet two traits: <…> an extremely magnetic personality <…> and, sexually, did not fall anywhere near the human norm. Great religious leaders on Earth were always either celibate, or the antithesis.

	Отец её был родом из Ольстера, а мать — из Корка; вооружённое перемирие родителей оставило дочь без религии.
	She was the daughter of an Ulster Protestant and a girl from Cork; the armed truce between her parents had left her with no religion.

Часть четвёртая. Его скандальная карьера

His Scandalous Career

	Ничего не имею против абстрактных орнаментов — когда они на обоях или линолеуме, но искусство должно вызывать сострадание или ужас <…>. Все эти мудрствования современных художников — псевдоинтеллектуальная мастурбация, в то время как настоящее творчество подобно любви, художник оплодотворяет зрителей своими чувствами. — XXX
	"Abstract design is all right—for wall paper or linoleum. But art is the process of evoking pity and terror <…>. What the self-styled modern artists are doing is a sort of unemotional pseudo-intellectual masturbation . . . whereas creative art is more like intercourse, in which the artist must seduce—render emotional—his audience, each time."

— В заповедях сказано: «Не возжелай жены ближнего своего». А результат? Вынужденная девственность, прелюбодеяния, ревность, горечь, драки и даже убийства, сломанные судьбы, брошенные дети… тайные встречи, унижающие мужчину и женщину. Выполнялась ли когда-нибудь эта заповедь? Если человек клянётся на Библии, что он не желает жену соседа лишь потому, что мораль запрещает это, он или обманщик, или импотент. Любой мужчина, достаточно зрелый, чтобы иметь детей, желает много женщин независимо от того, доходит ли до дела. — XXXIII

„The code says, ‚Thou shalt not covet they neighbor's wife.’ The result? Reluctant chastity, adultery, jealousy, bitterness, blows and sometimes murder, broken homes and twisted children—and furtive little passes degrading to woman and man. Is this Commandment ever obeyed? If a man swore on his own Bible that he refrained from coveting his neighbor's wife because the code forbade it, I would suspect either self-deception or subnormal sexuality. Any male virile enough to sire a child has coveted many women, whether he acts or not.“

Майк <…> проповедует, что все живые существа суть ипостаси Бога, — что делает его и его учеников единственными на этой планете богами, осознающими свою божественность, — что даёт ему полное право получить членский билет божественного профсоюза и жить по профсоюзному уставу. А этот устав всегда предоставлял богам полную, ничем, кроме их собственной воли, не ограниченную сексуальную свободу. Доказательства? А Леда и лебедь? А Европа и бык, Осирис, Изида и Гор? А невероятнейшие инцесты нордических богов? <…> Но присмотрись повнимательнее к Триединому Богу самой респектабельной западной религии. (Я уж не говорю о богах восточных, они вытворяли такое, чего ни один кроликовод не потерпел бы в своём вольере.) Эта религия считает себя монотеистической, и чтобы объяснить в её рамках взаимоотношения частей единого Бога, приходится сделать допущение, что боги размножаются совершенно иначе, чем смертные. Как правило, люди об этом не задумываются, они засовывают скользкую проблему подальше и вешают табличку: «Святое. Руками не трогать». — XXXIII

„Mike <…> preaches that all living creatures are collectively God . . . which makes him and his disciples the only self-aware gods in his pantheon—which rates him a union card by the rules for godding on this planet. Those rules always permit gods sexual freedom limited only by their own judgment; mortal rules never apply. Leda and the Swan? Europa and the Bull? Osiris, Isis, and Horus? The incredible incestuous games of the Norse gods? <…> Take a hard look at the family relations of the Trinity-in-One of the most widely respected western religion (I won’t cite eastern religions; their gods do things a mink breeder wouldn’t put up with!). The only way in which the odd interrelations of the various aspects of what purports to be a monotheos can be reconciled with the precepts of the religion there to is by assuming that the rules in these matters for deity are not the rules for ordinary mortals. Of course most people don’t think about it; they compartment it off in their minds and mark it: ‚Holy—Do Not Disturb.’“

Часть пятая. Его счастливая участь

His Happy Destiny

XXXIV

Гигантская волна, порождённая сейсмическим толчком, эпицентр которого находился в двухстах восьмидесяти километрах от побережья острова Хонсю, снова захлестнула всемирно известную статую Будды в Камакуре. Волна причинила бесчисленные разрушения, убила около тринадцати тысяч людей и занесла в верхнюю часть внутренних помещений статуи младенца мужского пола, где таковой и был обнаружен уцелевшими монахами и принят ими на воспитание. Младенец, чья семья была в полном составе уничтожена упомянутой катастрофой, прожил девяносто семь земных лет, не оставил по себе потомства никоего пола и не прославился ничем, кроме каждодневных, весьма продолжительных приступов отрыжки.

The Daibutsu at Kamakura was again washed by a giant wave secondary to a seismic disturbance some 280 kilometers off Honshu. The wave killed more than 13,000 people and lodged a small male infant high up in the Buddha image’s interior, where it was eventually found and succored by surviving monks. This infant lived ninety-seven Terran years after the disaster that wiped out his family, and himself produced no progeny nor anything of any note aside from a reputation reaching to Yokohama for loud and sustained belching.

	«Один на дороге». Забыться можно и в петле И прикорнуть на плахе Но яд даёт отпущенье грехов, убивая и страсти, и страхи. <…> Но в дежурной аптеке тебе продадут забвенье с любой упаковке. <…> Хор: Шёпот выдохом стёрт; вопль обрублен у рта… Смерть шипит, как змея, иль грохочет, как танк. Но приятней всего, завершая свой круг Выпить чашу веселья из дружеских рук. — перевод А. Молокина, 1994
	„One for the Road“ There’s amnesia in a hang knot, And comfort in the ax, But the simple way of poison will make your nerves relax. <…> And the smoothest route is poison prescribed by kindly quacks. Chorus— With an ugh! and a groan, and a kick of the heels, Death comes quiet, or it comes with squeals— But the pleasantest place to find your end Is a cup of cheer from the hand of a friend.“

«Посошок на дорожку». Топор прервёт ваши мученья, Петля подарит вам забвенье, Но только с ядом вы уснёте, как в люльке матери родной. <…> Но только яд легко и нежно вам путь укажет в мир иной. Припев: Смерть может жечь, терзая плоть, как жало, Смерть может быть мгновенной и без мук, Но только смерть как сон — на дне бокала, Который вам протягивает друг. — то же в переводе Б. М. Жужунавы, 2002

Перевод

М. А. Пчелинцев, 2002 (с уточнениями)

О романе

• см. письма Хайнлайна Л. Блассингейму 20 июня и 16 июля 1952, 10 июня 1953, 23 февраля 1955, 10 и 21 октября 1960, 4 декабря 1960, 27 января 1961, 9 октября 1966, 3 февраля и 17 ноября 1967; 2-ю половину письма читателям 20 января 1972

	Я не только написал обе книги («Звёздный десант» и «Чужака в чужой стране»), но ещё и работал над ними одновременно. И некоторые из набросков к первой были использованы во второй. <…> Обе они явились откликом на современное состояние общества.
	— Роберт Хайнлайн

	Господи, некоторые чего только не пишут ради денег!
	"My God, the things some writers will do for money!"
	— Роберт Хайнлайн, «Число зверя», 1979

	Самый нехайнлайновский из романов Хайнлайна.
	The most un-Heinleinish of Heinlein's novels.
	— Питер Скайлер Миллер

	«Брат по воде среди лишённых ванны»
	Water Brother Among the Bathless
	— Филип Фармер, «Последний экстаз Ника Адамса» (The Last Rise of Nick Adams), 1978

	… имя главного героя <…> так же знакомо миллионам грамотных людей, как Оливер Твист или Холден Колфилд. <…> «Чужак в чужой стране», удивительно гуманизирующий артефакт для тех, кто любит размышлять о месте человека не за обеденным столом, а во вселенной. <…> Сильно ли улучшилась история благодаря восстановленным фрагментам? <…> Заставляющая задуматься предпосылка осталась неизменной и вряд ли могла быть обогащена. И последствия этой предпосылки <…> не показались мне искажёнными, слабыми или ещё какими-либо в сокращённом издании <…>. Поэтому я говорю о реставрации: «Вишенка на торте, который для людей, любящих такие торты, и так был вполне удовлетворительным». Утверждаю ли я, что «Чужак в чужой стране» хоть сколько-нибудь так же хорош, как «Госпожа Бовари»? Боже мой, нет! Ни один роман не приблизился и на километр к величию шедевра Флобера.
	… the name of the leading character <…> is as familiar to millions of literate persons as Oliver Twist or Holden Caulfield. <…> <…> "Stranger in a Strange Land", a wonderfully humanizing artifact for those who can enjoy thinking about the place of human beings not at a dinner table but in the universe. <…> Is the story much improved by the restored passages? <…> The thought-provoking premise is unchanged and could scarcely be enriched. Nor did the consequences of that premise <…> seem to me garbled or anemic or whatever in the abridged edition <…>. So I say of the restorations, "Icing on a cake which for people who like that kind of cake was already quite satisfactory." Am I arguing that "Stranger in a Strange Land" is anywhere near as good as "Madame Bovary"? Good heavens no! No novel has come within a kilometer of the greatness of Flaubert's masterpiece.
	— Курт Воннегут, «Хайнлайн получает последнее слово»

… «Звёздная пехота» <…> и «Пришелец в чужой земле» <…>. Хотя оба романа были удостоены премии «Хьюго», <…> тем не менее критики и поклонники НФ сломали, наверное, не меньше копий, чем разлетелось их в щепы на всех рыцарских турнирах двенадцатого века, пытаясь понять, как мог один человек написать столь разные, столь полярно противоположные романы. За первый Хайнлайна обвиняли чуть ли не в фашизме, милитаризме и пропаганде насилия; второй, насыщенный философскими рассуждениями, вскоре стал Библией американских хиппи во время «студенческой революции» шестидесятых годов. А Хайнлайн, словно насмехаясь, уточнял: <см. цитату выше>. Только, добавлю, с разных точек зрения, хотя их и объединяет дуализм любви и долга, переплетённых в обоих произведениях так же туго, как и в реальной жизни.

— Андрей Балабуха, «Бремя личности», 1992

1960-е

Это самый амбициозный роман Роберта Хайнлайна, но не один из его лучших. В нём присутствует лучший и самый интересный персонаж автора, но главный герой никогда не оживает. Эта книга, безусловно, должна быть самой спорной у него, но, вероятно, не будет. <…> «Чужак в чужой стране» построен вокруг ряда тем, которые являются или были неортодоксальными в научной фантастике и «нормальном» обществе. <…> Итак, всё это нарушает достаточно табу и отвергает достаточно прецедентов, чтобы фэндом и профессиональный мир научной фантастики были в восторге от книги, как это было со «Звёздным десантом». <…> но не думаю, что восторг проявится <…>. Я просто не думаю, что достаточное число людей достаточно заботят факты или фантазии о выживании, основы и учения религии или кодекс сексуальной морали, чтобы эти вещи беспокоили их. С другой стороны, их действительно заботила философия, которая, казалось, гласила, что война и военная служба должны быть основой цивилизации. Хайнлайн создал одного живого, постоянно интересного, доминирующего персонажа в «Чужаке в чужом мире», но это не Майкл Смит, Человек с Марса. Это Джубал Э. Харшоу, <…> похититель сцен и сминатель декораций; он доминирует в каждой сцене, в которой играет роль, и во многих, в которых находится за кулисами. <…> В конце мы узнаём, что Джубал создал в себе те качества и отношения, которые Майкл Смит считает истинной целью и наследием человечества и которые надеется развить с помощью своего культа. К сожалению, эта фаза личности Джубала никогда по-настоящему не попадает в фокус внимания. Мы не можем слишком сильно верить в Майка, или в его марсианскую философию <…>. Человек с Марса обнаруживает в своей собственной молодой, неразвитой расе потенциал и источник энергии, которых нет у марсиан, — энергию двух полов <…>. Так называемый сексуальный культ Майка Смита — это просто сознательное использование и контроль этих неотъемлемых энергий — наравне с использованием и контролем энергии воды, или пара, или электричества, или ядерного деления и синтеза. В интересном письме Джона У. Олдриджа, <…> опубликованном в сентябрьском «Плейбое», есть уместное замечание, которое подытоживает это: «Проблема… не в том, как сделать секс интересным в литературе, а в том, как сделать его интересным как литературу». Это то, что Роберт Хайнлайн пытался сделать в «Чужаке в чужом мире», но лишь с частичным успехом. Он продвигал свою тему и аргументировал её на интеллектуальном уровне, но никогда по-настоящему не «продавал» её, заставляя читателя ощутить её истинность и реальность. Если бы он это сделал, я полагаю, книга продавалась бы из-под прилавка как новый шедевр порнографии, но интеллектуальный смысл был бы потерян. <…> Каждая книга Хайнлайна составлена как мастерское сооружение из сухой кладки — как один из скальных дворцов, которые возводили ранние индейцы пуэбло в каньонах Юго-Запада, — где всё соответствует всему остальному, всё служит определённой цели, вплоть до последнего камня, забитого в расщелину. На этот раз общую структуру понять сложнее, чем обычно, и некоторые фрагменты, как правило, рассыпаются при изучении.

— Питер Скайлер Миллер

	Будучи социальной сатирой с большей частью действия на уровне головного мозга, книга является тяжёлым чтением. <…> Хайнлайн излагает свою философию через судебно-медицинско-литературного учёного, который превознесён слишком изящным способом — наглым, нахальным, раздражающим, но ненавистно симпатичным … в манере сердитого старого пса, который зажуёт тебя своими беззубыми дёснами до смерти. <…> Выработанным Смитом решением наших проблем является устранение ревности посредством формирования квазирелигиозного ордена, который упирает на единение личностей своих адептов. Отсюда резкое осуждение многими «мейнстримовыми» рецензентами — в частности Нью-Йорк Таймс — за акцентирование книги на сексе. Конечно, от Таймс нельзя было ожидать, что она вспомнит недавнее прошлое, когда космическим кораблям не нужны никакие санитарные услуги и научно-фантастические персонажи не имели половых органов. Однако, недостатки книги заключается не столько в её раскрепощённости, сколько в том, что Хайнлайн откусил слишком большой кусок, который не смог прожевать. Но честь и хвала ему за такое решение написать то, что он думает.
	Being social satire with most action on a cerebral level, it has a heavy load to carry. <…> Heinlein expounds his philosophy through the mouth of the legal-medical-literary pundit who pontificates in a too-cute way; impudent, brash, irritating but detestably lovable . . . in the manner of a gruff old dog who gums you to death. <…> Smith’s solution to our problems is the elimination of jealousy by formation of a quasi-religious order that emphasizes the sharing of self. Hence the scathing denunciation by many “mainstream” reviewers — notably the New York Times — of the book’s accent on sex. Of course, the Times cannot be expected to remember the recent past when space ships needed no sanitary facilities and science-fictional characters owned no sexual organs. However, the book’s shortcomings lie not so much in its emancipation as in the fact that Heinlein has bitten off too large a chewing portion. But kudos to him for the decision to write what he thinks.
	— Флойд Голд

	В диалоги «Чужака в чужой земле» не поверишь, пока не прочтёшь. Персонаж кричит: «Дайте малышке коробку сигар!», когда девушка говорит что-то правильное, но банальное. Интересно, какой был бы ответ на действительно яркое и ценное замечание? Он, наверное, разорвал бы книгу в клочья.
	The dialogue in Stranger in a Strange Land has to be read to be believed. “Give the little lady a box of cigars!” a character cries, meaning that the girl has said something that is correct. One wonders what the rejoinder would be if a truly inspired remark had to be answered, rather than a routine statement; it would probably burst the book's gizzard.
	— Филип Дик, «Усовершенствуют ли атомную бомбу, и если да, что станет с Робертом Хайнлайном?», 1966

	Эта книга, самая странная у Хайнлайна, может оказаться самым влиятельным произведением научной фантастики нашего времени. <…> в прошлом году она стала одним из евангелий «хиппи».
	This book, Heinlein's strangest, may turn out to be the most influential work of science fiction in our time. <…> in the last year has it become one of the "hippie" gospels.
	— Питер Скайлер Миллер