Перейти к содержанию

Эрнест Хемингуэй (Кашкин, 1959)

Материал из Викицитатника

«Эрнест Хемингуэй» — предисловие Ивана Кашкина к собранию сочинений Хемингуэя 1959 года[1]. Частично парафразировало одноимённую статью 1939 года.

Цитаты[править]

  •  

Настойчиво звучит в «Фиесте» щемящая нота любви двух изломанных войной людей, для которых полное счастье уже невозможно. Недоговорённо, но ясно выражает происходящее безошибочно схваченная и живо переданная речь действующих лиц. <…>
И автор и его Джейк разделяют судьбу своего поколения 20-х годов, но в то же время возвышаются над ним, как его правдивые летописцы. Тема книги не суета сует, как это, судя по эпиграфу, может показаться на первый взгляд. Да, род приходит и род уходит, но земля пребывает вовеки, земля, которая даёт и возрождает жизнь. Накрепко прикованный к своей среде, Джейк всё же тянется к этой живительной и для него силе земли. <…>
Форма романа, скупая и прозрачная, только подчёркивает опустошённость героев, и в этом отношении «Фиеста», может быть, самый простой, цельный и стройный из романов Хемингуэя. К «Фиесте» тяготеет ряд рассказов о неприкаянных американцах, которые «посещают отели и пьют там коктейли», чтобы заглушить сознание неблагополучия.

  •  

Если собрать воедино и хронологически расположить обрывочные, затуманенные и намеренно перемешанные воспоминания полковника Кентвелла, то получается <…> неполная страница. Немного на целую, явно неудавшуюся книгу, но, может быть, это как раз то, ради чего затеяны эти странные постельные разговоры, и этого, конечно, вполне достаточно, чтобы допускающий такие мысли боевой генерал стал по переквалификации полковником в захолустном Триесте.

  •  

Несмотря на несущественные эксперименты, «Прощай, оружие!» в основе своей, может быть, самый лиричный, сильный и социально значимый из романов Хемингуэя.

  •  

Диалог, по признанию Хемингуэя, даётся ему легко, но было бы ошибочно считать, что это просто натуралистическая запись обыденных разговоров. Нет, это особый вид внешне безыскусственного, но строго обдуманного отбора и заострения.
Цепь коротких, не связанных между собою фраз выполняет основную задачу — показать распадающиеся связи сдвинувшегося с места и разобщённого мира так, как он непосредственно воспринимается смятенным сознанием, а не так, как потом организуется холодным рассудком и укладывается в традиционные формы. Самый способ выражения без всяких разъяснений автора показывает пустоту и бессмысленность существования его героев и одновременно трагическую значительность жизни. А сдержанные, сжатые, чёткие и ёмкие описания явлений, событий, внешних действий только подчёркивают беспомощную обречённость людей. И на этом скупом и приглушённом фоне тем резче выступают моменты, когда мысль и чувство прорываются то потоком бессвязных слов, то какой-нибудь одной несложной, но полной взрывчатой силы лейтмотивной фразой.

  •  

На фоне деловитого и сдержанного повествования особо выразительно звучат в ответственных местах короткие и прямые удары кисти.

  •  

Хемингуэй пишет в «Прощай, оружие!»: «…мне посчастливилось ухватиться за очень тяжёлое бревно… мы плыли вниз по реке, описывая длинную кривую». И в это «мы» вложено и чувство подчёркнутого одиночества, и противопоставление себя всему остальному, и общность человека с тем предметным миром, который в данной ситуации спасает его от людей.
А когда немного позднее тот же «тененте» Генри укрывается на платформе уходящего в тыл эшелона артиллерии, то эта общность распространяется и на другие вещи: «Я лежал под брезентом вместе с орудиями. От них опрятно пахло смазкой и металлом». Тут, кроме уже подготовленного определения «вместе», бросается в глаза необычный для смазки эпитет «опрятный». По этому сразу узнаёшь, что говорит военный. Основное назначение вонючей, грязной для штатского смазки — держать орудие в чистоте. Для военного запах металла и смазки — это чистый, беспримесный запах. Но мало того. По одному этому слову, по тому, что нет посторонних запахов, копоти, порохового нагара, мы можем заключить, что орудия пустить в дело не успели, что артиллерию спасали без выстрела. По одному этому слову мы могли бы судить о характере отступления, вернее бегства итальянцев из-под Капоретто, если бы об этом только что не рассказал сам Хемингуэй.

  •  

Хемингуэй откидывает всё случайное, наносное, мелкое, но основные образы, возникшие из жизненного опыта, выступают тем резче и врезываются в его память на всю жизнь.

  •  

Хемингуэй годами идёт рядом со своими героями, но в его произведениях люди приходят неизвестно откуда, как бы из тьмы, и уходят в ночь под дождь или в смерть. Немногие узловые моменты выхвачены как снопом прожектора, направленного на ринг или на «ничью землю». Автор показывает своих героев в минуты наивысшего напряжения, борьбы или переживаний, когда раскрывается всё и лучшее и худшее. За счёт этого уплотнения времени, достигается ёмкость и насыщенность повествования

  •  

Как бы ни бравировал Хемингуэй, говоря: «Я сам часто и с удовольствием не понимаю себя», — но, принимая творческие решения, он не только волевой командир, но и оперативный работник, учитывающий данные всесторонней разведки

  •  

После «Фиесты» и «Прощай, оружие!» как будто обретена была опора в виде эстетических ценностей, созданных самим Хемингуэем. Хотя он неустанно совершенствовал достигнутое мастерство, но скоро оказалось, что дальше писать, собственно, не о чем, если не считать боя быков, охоты и анализа болезненного сознания. Оказалось, что натренированная сила — это «сила в пустоте», требующая и не находящая себе достойного применения. И вот ещё раз начались поиски, на этот раз ценностей этического порядка.

  •  

Особенность Хемингуэя — это как раз один из тех случаев, когда ясно, что нельзя не учитывать человеческого облика писателя.

  •  

Печальный удел лирических героев Хемингуэя — их внутреннее одиночество, которое он сам осознаёт как <…> фатальную неизбежность, особенно для писателя. Однако в стоическое, трагичное и безнадёжное одиночество то и дело врываются у Хемингуэя гуманные нотки веры в людей и уважения к человеку…

  •  

Правда до конца кристаллизуется и становится действенной только при полной насыщенности раствора. Вся правда — это большая правда вместе с малыми, из которых она, может быть, выросла, а не отдельные маленькие правды, без большой. Так вот, часто у Хемингуэя малая правда достоверного изображения того, что доступно его пониманию, несомненна и убедительна. Тогда как у него иной раз наличие большой правды конечных целей и полное понимание её — сомнительно, а то и вовсе отсутствует.

Примечания[править]

  1. Эрнест Хемингуэй. Избранные произведения в 2 томах. Т. 1. — М.: ГИХЛ, 1959. — С. 3-38.