Я работаю и буду падать и подниматься, и ошибаться, и мучиться, как я радовался, и мучился, и переживал всегда…[1]
— письмо сыну, 28.09.1974
…я всегда любил и люблю играть с молодыми актёрами.[1]
— письмо сыну, 21.12.1975
Страшно в искусстве самодовольство, которое всё отвергает.[1]
— письмо сыну, 21.12.1975
Для кого-то Бог на небе, а для кого-то в собственном сердце. И этот Бог в сердце не даёт опуститься ниже определённого человеческого уровня... Он не позволит ударить ногой собаку, обидеть старика, плохо относиться к родителям...[2]
Счастье — это жизнь без страха. Без ожидания и предчувствия сложностей и несчастий.[2]
Многие этого не понимают, но главное, что мы — живы. Мы живём. И где-то есть нормальные умные люди, которые занимаются своим делом, а не выясняют отношения, как наши власти. Эти люди беспокоятся, чтобы всем было хорошо. Есть — должны быть! — люди, которые знают, что делать. Надо дать им время. Так не бывает, чтобы наверху все были образованными и умными. Вот они и дерутся. Да если бы от этих драк была хоть какая-то польза людям — пусть бы они поубивали друг друга! Но ведь этого не происходит.[2]
Говорят: сейчас другое время. Другой Бог. Другая нравственность. Другая Правда. Но в том-то и дело, что Другого Бога не бывает. И другой нравственности не бывает. И другой Правды. Всё затоптать нельзя. Особенно в искусстве.[4]
В искусстве так: всё зависит от взгляда, а взгляды редко бывают глобальные, устойчивые, и нынче всё большей частью сиюминутное царит в театре. Сейчас многие театры — эстрада. Скачут, поют, танцуют. В театральных институтах уже не озабочены воспитанием личности. А личность в искусстве — это очень много. Если театр держится на личности, тогда в театре есть и глобальные взгляды, и виды на искусство, и содержание. Если не на личности держится театр, а только на сегодня, — то только сегодня и есть в театре, а мир и себя самого в трагической обнажённости и простоте театр не видит.[4]
Мне лично почему-то кажется, что сама по себе политика — дело чистое. А вот насчёт людей, которые её делают, — тут надо разговаривать. Я же зрячий и вижу: всё крутится вокруг карьеры этих людей. Это так всё читается… Я просто актёр. Но я всё это вижу. И лица депутатского корпуса, и уровень их разговора… Я уже не говорю про драки и матерщину и захват квартир. Всё как-то не по-человечески.[4]
Работа для меня — мука. Не проходит ощущение, что я ничего не знаю. А с годами играть становится только труднее. Всё больше и больше сомневаешься. В себе самом. В умении своём. В профессионализме.[4]
Евгений Леонов был великим русским комиком. А знаете, что такое русский комик. Это обязательно, непременно — ещё и трагик, в нём должна быть романтическая слеза, звучать интонация трагедии.[5]
Рабочий день у меня не нормированный. Порядка нету. От этого характер нервный, тяжёлый для окружающих. Всё молчу. Молчу, когда надо говорить. Когда не надо, несу чушь.
— А вот у вас в Дании, такие куртки выбрасывают? — Нет, не выбрасывают, это чистый хлопок, это дорого! — А вот у нас выбросили, чуть рукав порвался, и выбросили!
— А пацаки и чатлане — это национальность? — Нет. — Биологический фактор? — Нет. — Лица с других планет? — Нет. — Тогда чем они друг от друга отличаются? — Ты что, дальтоник, Скрипач? Зелёное от оранжевого отличить не можешь? Турист…
— Дядя Вова. Цапу надо крутить, цапу. — На! Сам делай! — Мне нельзя, я чатланин. — Уйди отсюда!!! Как советовать, так все чатлане, а как работать, так…
Маймуновиришвило!
На речке, на речке, на том бережочке, ку Марусенька белые ыыыы!..
Эй! Пацак! Всё равно сейчас копыта откинешь. Скажи хоть раз в жизни правду. Почему с тем козлом не переместился, когда мог? Чего хотел? Малиновые штаны? Бассейн ПЖ? Скажи, что?
_(cropped).jpg)
Статья в Википедии
Медиафайлы на Викискладе
Евгений Леонов. Последнее интервью (Леонид Парфёнов) НТВ (Весна 2002)
