Лёд (Сорокин)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Лёд» — роман Владимира Сорокина 2002 года, открывший «Ледяную трилогию».

Цитаты[править]

Часть первая[править]

  •  

Старый Как Мамонт /:
Гнилая! Где тебя dhtvz носило?
Кillа Вее /:
В пизде мамонтихи, Лохматый. — чат

  •  

— Кillа Вее, если ты хочешь, чтобы тебя кто-то трахнул до посинения клитора, то… ///!

  •  

Из мусорного ведра он вынул пустую бутылку из-под шампанского. Брезгливо взял двумя пальцами:
— «Полусладкое».
Рывком сдвинул стол в сторону. Поставил бутылку на пол посередине кухни. <…>
— Сегодня ночью Аля савершила плахой паступок. Павела себя как крыса памойная. Нарубила себе па-подлому. Наплевала на всех. И насрала на всех.
Он замолчал. Николаева стояла на коленях. Всхлипывала.
— Раздевайся, — приказал Парваз.
Николаева развязала пояс халата. Повела плечами. Халат соскользнул с её голого тела. <…>
— Садись.
Она встала. Перестала всхлипывать. Подошла к бутылке. Примерилась. Стала садиться влагалищем на бутылку.
— Нэ пиздой! Жопой садысь! Пиздой ты на меня работать будэшь!
Все молча смотрели.
Николаева села на бутылку анусом. Балансировала.
— Сидеть! — прикрикнул Парваз.
Она села свободней. Вскрикнула. Оперлась руками о пол.
— Бэз рук, пизда! Бэз рук! — Парваз ударил ногой по её руке. И резко нажал на плечи:
— Си-дэ-ть!
Николаева закричала.

  •  

— Родная кровь не единственная форма братства.
— Конечно. Есть ещё братство по несчастью, — кивнул Боренбойм. — Когда живьем в братскую могилу кладут.
— Есть сердечное братство, — тихо произнесла Ар.
— Это когда один другому сердечный клапан продает? А себе искусственный ставит?

  •  

— … очень такое… острое и нежное чувство. Это трудно объяснить… ну, вот есть как бы тело, это просто мясо какое-то бесчувственное, а в нем сердце, и это сердце… оно… совсем не мясо, а что-то другое. И оно стало так очень неровно биться, как будто это аритмия… вот. А девочка… эта… застыла так неподвижно. И я вдруг почувствовал своим сердцем её. Просто как своей рукой чужую руку. И её сердце стало говорить с моим. Но не словами, а такими… как бы… всполохами, что ли… всполохами… а мое сердце как-то пыталось отвечать. Тоже такими всполохами…

  •  

«Надо найти компьютерное тесто, тогда я дома сделаю сапоги перемещения для супермощных тепловозов», — думает Боренбойм, вороша мусор. <…>
Серебристо-сиреневое, оно пахнет бензином и сиренью. Он вытягивает тесто из груды мусора.
— Ты его слепи по форме, а то распаяется! <…>
Вдруг из компьютерного теста выпрыгивает крыса.
— Сука, она программу сожрала! — сон

  •  

— Ну, мы рассказывали, кто как дрочил в детстве… <…> он прямо садился в ванну на корточки, воду наливал, пробку вынимал и яйца засовывал. А сам дрочил. И думал про коммунизм.
— Зачем?
— Ну, это не про сам коммунизм, сам коммунизм на хуй ни кому не нужен… <…> А там, в том коммунизме были общие жёны…

  •  

Сердце его бьётся, бьётся, бьётся. Широко и огромно. Как дом № 6. Как Иртыш в мае 1918 года. Как Большая Берта. Как блокада. Как Бог.

Часть вторая[править]

  •  

— В одной из так называемых «шарашек» <…> был создан небольшой отдел по изготовлению ледяных молотов. Всего из трех человек. Они производят пять-шесть молотов в день. Больше нам не нужно.
— А они не спрашивают — для чего нужны эти молоты?
— Милая Храм, этим инженерам, отбывающим свои двадцатипятилетние сроки за «вредительство», не у кого, да и незачем спрашивать. У них есть только инструкция по изготовлению молота. Ей они и должны следовать неукоснительно, если хотят получать свою лагерную пайку. Начальник «шарашки» сказал им, что ледяные молоты нужны для укрепления оборонной мощи советского государства. И этого вполне достаточно.

  •  

Секли по очереди, не торопясь. <…>
Конечно, я чувствовала боль.
Но не как раньше, когда я была мясной машиной. Раньше от этой боли некуда было деться. Потому что боль была хозяином моего тела. Теперь моим хозяином было сердце. А до него боль не могла дотянуться. Она жила отдельно. Я ощущала её сердцем в виде красной змеи. Змея ползала по мне. А сердце пело, дурманя змею. Когда она ползала слишком долго, сердце сжималось, вспыхивая фиолетовым. И я теряла сознание. <…>
Взяли два жгута и стали сечь одновременно по распухшим бёдрам. <…>
Янтарные змеи свивались в свадебные кольца. Им было хорошо на моем теле.

О романе[править]

  •  

«Лёд» — мой первый опыт прямого высказывания по поводу нашей жизни, мира, современного человека, который превращается в машину. Это попытка проснуться и разбудить других.

  — Владимир Сорокин, интервью, 02.07.2003
  •  

… единственным табу, которое никогда не нарушал Сорокин, было «влипаро» — так он и его коллеги называли отождествление с собственным текстом. В новом романе <…> Владимир Сорокин впервые произнёс несколько слов, которые с высокой долей вероятности можно приписать ему самому; в его тексте появилось наконец что-то человеческое.[1]

  — редакция «Афиши», 2002
  •  

Кажется, именно сейчас Владимир Сорокин написал свою лучшую, на сегодняшний день, книгу, наиболее цельную, точную, смешную, именно что сорокинскую.

  Дмитрий Бавильский, «Новости книжного мира», 2002
  •  

Во второй части <…> знаменитый сорокинский «человек с топором», разрушитель Стиля, так и не появляется. Сорокин впервые замахнулся и не стал рубить.
До «Льда» Сорокин-человек мало кого интересовал: все знали, что он всегда дистанцируется от своих текстов <…>. И вот в 2002 году вдруг отчетливо слышно стало его тихое-тихое лепетание: «Говори сердцем!» Два слова, в которых вы расслышите настоящий голос Сорокина. После этого он перешел в совершенно другую категорию авторов — у которых есть биография, отношения с персонажами, прототипы и так далее. <…>
«Лёд» — робкая сорокинская утопия: если язык захватан и захвачен, не попробовать ли говорить «напрямую», сердцем.[1]

  Лев Данилкин, 2002
  •  

Он эксплуатирует форму допотопной советской фантастики с её непременным атрибутом — Тунгусским метеоритом. <…> В этом романе Сорокин сказал, что хотел, и миф отлетел.

  Александр Генис, «Страшный сон», 2009
  •  

Проще всего было бы объявить «Лёд» пародией на недавнее тоталитарное прошлое России, или на любой тоталитаризм, идеологию или религию, однако ледовый культ Сорокина с трудом резонирует с чем-то историческим.

 

The glib thing would be to declare "Ice" a spoof of Russia's recent totalitarian past, or of totalitarianism or ideology or religion in general, but Sorokin's ice cult hardly resonates with anything historical.[2]

  Кен Калфус, 2011
  •  

Стандартный метод, стандартные темы, стандартный сюжет, стандартные приёмы, не по-сорокински убогий бедный скучный язык… <…>
Вложения сил состоялись и были удачными, теперь гений может спокойно стричь лавры и почивать на купонах.
Счастливого отдыха, Владимир Георгиевич! Мы Вас помним.

  Денис Яцутко, «Гром. Совершенная дребедень», 2002

Примечания[править]

  1. 1,0 1,1 Сердце Сорокина. Лев Данилкин разговаривает с Владимиром Сорокиным // Афиша. — 2002. — №8 (79), 29 апреля—12 мая.
  2. Review: Ice by Vladimir Sorokin, The New York Times, 2007-04-13.