Сонеты Адама Мицкевича

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Сонеты Адама Мицкевича» (польск. Sonety Adama Mickiewicza) — авторский сборник, изданный в конце 1826 года в Москве, состоящий из двух циклов 1825 года: «Одесские сонеты» и «Крымские сонеты»[1].

Одесские сонеты[править]

22 «Одесских» (Sonety odeskie) или «Любовных сонета» (Sonety erotyczne)[1]. Здесь приведены одни и те же цитаты в нескольких переводах.

V. Осудит нас святоша, распутник осмеёт…[править]

  •  

Осудит нас Тартюф[2] и осмеёт Ловлас:
Мы оба молоды, желанием томимы,
И в этой комнате одни, никем не зримы,
Но ты — в слезах, а я не поднимаю глаз.

Гоню соблазны прочь, а ты, ты всякий раз
Бряцаешь цепью той, что рок неумолимый
Нести назначил нам, — и мы, судьбой гонимы,
Не знаем, что в сердцах, что в помыслах у нас.[1]

 

Potępi nas świętoszek, rospustnik wyśmieje,
Że chociaż samotnemi otoczeni ściany,
Chociaż ona tak młoda, ja tak zakochany,
Przecież ja oczy spuszczam a ona łzy leje.

Ja bronię się ponętom, ona i nadzieje
Chce odstraszyć, co chwila brząkając kajdany,
Któremi ręce związał nam los opłakany.
Nie wiémy sami co się w sercach naszych dzieje.

  •  

Ханжа нас бранит, а шалун в легкокрылом
Разгуле глумится, что двое в стенах —
Ты — с юностью нежною, я — с моим пылом —
Сидим мы: я — в думах, ты — в горьких слезах.

Я бьюсь с искушеньем, хоть бой не по силам,
Тебя же пугает бряцанье в цепях,
Которыми рок приковал нас к могилам:
Как знать тут, что деется в наших сердцах? — «Ханжа нас бранит…»[3]

VIII. К Неману[править]

Do Niemna
  •  

Где струи прежние, о Неман мой родной?
Как в детстве я любил их зачерпнуть горстями!
Как в юности любил, волнуемый мечтами,
Ища покоя, плыть над зыбкой глубиной![1]

 

Niemnie domowa rzeko moja! gdzie są wody,
Które niegdyś czerpałem w niemowlęce dłonie,
Na których potém w dzikie pływałem ustronie,
Sercu niespokojnemu szukając ochłody.

  •  

Неман, родная река моя! Где эти воды,
Что я черпал когда-то в бессильные горсти бывало,
На которых потом ещё в дикую глушь уплывал я,
Ища неспокойному сердцу прохлады свободной? — перевод И. В. Фёдорова, 1882

XI. Резиньяция[править]

Rezygnacya
  •  

Всех несчастней тот, кто полюбить не может
И в памяти хранит любви минувшей сон. <…>

И сердце у него — как древний храм в пустыне,
Где всё разрушил дней неисчислимых бег,
Где жить не хочет бог, не смеет — человек.[1]

 

Ten u mnie ze wszystkich nieszczęśliwszy ludzi,
Kto nie kocha, że kochał, zapomniéć nie zdoła. <…>

I serce ma podobne do dawnéj świątyni,
Spustoszałéj niepogód i czasów koleją,
Gdzie bóstwo nie chce mieszkać, a ludzie nie śmieją.

  •  

По мне всех жалче, кто совсем не любит
Иль любви минувшей позабыть не может.

И как разорённый храм оно в пустыне —
Рушится и гибнет: жить в его святыне
Божество не хочет, человек не смеет. — «Жалок тот…»[3]

XII. К ***[править]

Do ***
  •  

Ты смотришь мне в глаза, страшись, дитя, их взгляда:
То взгляд змеи, в нём смерть невинности твоей.
Чтоб жизни не проклясть, беги, беги скорей,
Пока не обожгло тебя дыханьем яда. <…>

Нет, унизительно обманом брать дары!
Ты лишь в преддверии девической поры,
А я уже отцвёл, страстями опаленный.

Меня могила ждёт, тебя зовут пиры…
Обвей же, юный плющ, раскидистые клены,
Пусть обнимает тёрн надгробные колонны![1]

 

Patrzysz mi w oczy, wzdychasz, zgubna twa prostota,
Lękaj się jadu, który w oczach żmii płonie,
Uciekaj nim cię oddech zatruty owionie,
Jeśli nie chcesz kląć reszty twojego żywota. <…>

Moje, gdzie są przeszłości smętarze i trumny.
Młody bluszczu, zielone obwijaj topole,
Zostaw cierniom grobowe otaczać kolumny.

  •  

Ты в очи мне глядишь, вздыхаешь ты: напрасно!
Во мне — змеиный яд. Прочь! Осторожна будь!
Побереги себя! Доверчивость опасна.
Ты увлекаешься. Спеши уйти! Забудь! <…>

Твоя обитель — свет, моя — кладбище, мрак.
Так вейся ж, юный плющ, вкруг тополей зелёных,
Дав место терниям при гробовых колоннах! — «К …»[3]

XVIII. К Д. Д. Визит[править]

Do D. D. Wizyta
  •  

Вошёл лишь и с нею успел я два слова
Промолвить — звонок! — и ливрейный (тут хам
С докладом: «Визит!..») Чу! Звонят уже снова;
Один — из ворот, а другой — к воротам.

При входах всех волчьи я вырыл бы ямы,
Устроил капканы по всем тут местам;
А это не в помощь — за Стикс бы я самый
Ушёл, окопался б, и спрятался там.

Докучник сидит: смерть душа моя чует,
Казнится, мгновенья последнего ждёт,
А он всё о рауте вчерашнем толкует![3]

 

Ledwie wnijdę, słów kilka przemówię z nią samą;
Jużci dzwonek przeraża, wpada galonowy,
Za nim wizyta, za nią ukłony, rozmowy,
Ledwie wizyta z bramy, już druga za bramą.

Gdybym mógł, progi wilczą otoczyłbym jamą,
Stawiłbym lisie pastki, kolczaste okowy,
A jeśli niedość bronią, uciecbym gotowy
Na tamten świat stygową zasłonić się tamą.

O przeklęty nudziarzu! ja liczę minuty,
Jak zbrodniarz co go czeka ostatnia katusza,
Ty pleciesz błahe dzieje wczorajszéj reduty.

  •  

Едва я к ней войду, подсяду к ней — звонок!
Стучится в дверь лакей, — неужто визитёры?
Да, это гость, и вот — поклоны, разговоры…
Ушёл, но чёрт несёт другого на порог!

Капканы бы для них расставить вдоль дорог,
Нарыть бы волчьих ям, — бессильны все затворы!..
Ужель нельзя спастись от их проклятой своры?
О, если б я удрать на край вселенной мог!

Докучливый глупец! Мне дорог каждый миг,
А он, он всё сидит и чешет свой язык…[1]

XIX. Визитёрам[править]

Do wizytujących
  •  

Чтоб милым гостем быть, послушай мой совет:
Не вваливайся в дом с непрошённым докладом
О том, что знают все <…>.

И если ты застал приятный tête-à-tête,
Заметь, <…>
Не смущены ль они, в порядке ль туалет.

И если видишь ты: прелестнейшая панна,
Хоть вовсе не смешно, смеётся непрестанно,
А кавалер молчит, скривив улыбкой рот,

То взглянет на часы, то ёрзать вдруг начнёт,
Так слушай мой совет, откланяйся нежданно!
И знаешь ли, когда прийти к ним? Через год![1]

 

Pragniesz miłym być gościem, czytaj rady moje.
Niedość wszedłszy donosić o czém wszyscy wiedzą <…>.

Jeśli w salonie znajdziesz bawiących się dwoje,
Zważaj, <…>
Czy wszystko jest na miejscu, czy w porządku stroje.

Jeśli pani co wyraz zaśmiać się gotowa,
Choć usta śmiać się nie chcą; jeśli panicz z boku
Pogląda i zegarek dobywa i chowa,

I grzeczność ma na ustach a cóś złego w oku:
Wiész jak ich trzeba witać? Bywaj zdrów, bądź zdrowa;
A kiedy masz ich znowu odwiedziéć? — po roku.

  •  

Как милым быть гостем — хочу я поведать
Совет мой: рассказом укрась свой визит <…>.

‎Коль двое в салоне тут — гость и хозяйка,
Смотри наблюдая: <…>
Их туалет
В порядке ли полном?.. Она… замечай-ка!..

‎Смеётся, но нехотя; он достаёт
Часы из кармана и смотрит лукаво,
Учтив, но в глазах-то заметна отрава, —

‎Вставай и «прощайте» скажи; твой черёд!
Желаю-де весело жить вам и здраво. —
Когда ж ты их вновь посетишь? — Через год. — «К делателям визитов»[3]

XXI. Данаиды[править]

Danaidy
  •  

Где золотой тот век, не ведавший печали,
Когда дарили вы, красавицы, привет
За праздничный наряд, за полевой букет,
И сватом голубя юнцы к вам засылали?

Теперь дешёвый век, но дороги вы стали:
Той золото даёшь — ей песню пой, поэт!
Той сердце ты сулишь — предложит брак в ответ!
А та богатства ждёт — и что ей в мадригале!

Вам, данаиды, вам, о ненасытный род,
Я в песнях изливал всю боль, что сердце жжёт,
Все горести души, алкающей в пустыне.[1]

 

Płci piękna! gdzie wiek złoty, gdy za polne kwiaty,
Za haftowane kłosem majowe sukienki,
Kupowano panieńskie serduszka i wdzięki,
Gdy do lubéj gołębia posyłano w swaty?

Dzisiaj wieki są tańsze a droższe zapłaty.
Ta któréj złoto daję, prosi o piosenki;
Ta któréj serce daję, żądała méj ręki;
Ta którą opiéwałem, pyta czym bogaty.

Danaidy! rzucałem w bezdeń waszéj chęci
Dary, pieśni, i we łzach rostopioną duszę;
Dziś z hojnego jam skąpy, s czułego szyderca.

  •  

Прекрасный пол! О где ты, век златой? О где вы,
Дни чудные, когда за полевой цветок,
За ленту алую — сдавалось сердце девы,
И перед милою быть сватом голубь мог?

‎Теперь дешёвый век, и нежный пол — дороже.
Той золото даю: нет! Гимны ей слагай!
Той сердце предлагал: отдай и руку! Боже!
Ту пел и славил я: богат ли? Отвечай!

‎О Данаиды! Я кидал (несчастный грешник!)
Святыню в бочку вам; при гимнах, при дарах,
Я сердцем жертвовал, расплавленным в слезах.[3]

О сборнике[править]

1827[править]

  •  

Правду говоря, я предвидел всё заранее: что дамы примут меня без особой нежности, что масса читателей не слишком будет увлечена, но всё же признаюсь, что надеялся найти у классиков, если не одобрение, то большее понимание[4].[5]

  — Мицкевич, письмо А. Э. Одынцу 26 апреля
  •  

Сонеты Мицкевича Мостовский наилучшим образом оценил одним словом: мерзость. <…> всё непристойно, низменно, грязно, невежественно; всё может быть крымским, татарским, но не польским. <…> Расстроенное воображение Мицкевича возбуждают грязные литовские прачки.[6][5]

  Каэтан Козьмян, письмо Ф. Моравскому марта
  •  

Литовцы настолько переполнены славой своего сморгонского поэта, что заполнили все дома этими Сонетами. Валерий Красиньский галопом разносит их повсюду.[6][5]

  — Каэтан Козьмян, письмо кому-то тогда же
  •  

Когда он говорит о возлюбленной, то скорее следует за древними в изображении чувственной, а не современной мечтательной любви. Я мог бы привести тысячи доказательств того, что «Сонеты» Мицкевича означают его переход от романтизма к классицизму.[6][5]

  Францишек Моравский, письмо А. Э. Козьмяну марта-апреля

Примечания[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Перевод В. В. Левика // Адам Мицкевич. Стихотворения. Поэмы. — М.: Художественная литература, 1968. — С. 67-77; 702. — Библиотека всемирной литературы.
  2. Эта комедия в наиболее известных польских переводах названа «Святоша» (Świętoszek).
  3. 1 2 3 4 5 6 Перевод В. Г. Бенедиктова, 1860-е.
  4. Из-за положительных в целом откликов польских критиков на первые два тома его произведений.
  5. 1 2 3 4 Ланда С. С. «Сонеты» Адама Мицкевича // Адам Мицкевич. Сонеты. — Л.: Наука, 1976. — С. 290-8.
  6. 1 2 3 Вillip W. Mickiewicz w oczach współczesnych. Warszawa, 1962, s. 335-6.