Шулер

Шу́лер — нечестный игрок, использующий мошеннические приёмы в азартных играх, чаще всего в карточных.

Цитаты

Швохнев. Подобного события я никогда не позабуду. Говорит мне его зять (указывая на Утешительного), Андрей Иванович Пяткин: «Швохнев, хочешь видеть чудо? Мальчик одиннадцати лет, сын Ивана Михаловича Кубышева, передергивает с таким искусством, как ни один из игроков! Поезжай в Тетюшевский уезд и посмотри!» Я, признаюсь, тот же час отправился в Тетюшевский уезд. Спрашиваю деревню Ивана Михаловича Кубышева и приезжаю прямо к нему. Приказываю о себе доложить. Выходит человек почтенных лет. Я рекомендуюсь, говорю: «Извините, я слышал, что бог наградил вас необыкновенным сыном». «Да, признаюсь,— говорит (и мне понравилось то, что без всяких, понимаете, этих претензий и отговорок),— да,— говорит,— точно, хотя отцу и неприлично хвалить собственного сына, но это действительно в некотором роде чудо. Миша! — говорит,— поди-ка сюда, покажи гостю искусство!» Ну, мальчик, просто ребенок, мне по плечо не будет, и в глазах ничего нет особенного. Начал он метать — я просто потерялся. Это превосходит всякое описанье. Ихарев. Неужто ничего нельзя было приметить ? Швохнев. Ни, ни, никаких следов! Я смотрел в оба глаза. Ихарев. Это непостижимо! Утешительный. Феномен, феномен. Ихарев. И как я подумаю, что при этом еще нужны познания, основанные на остроте глаз, внимательное изученье крапа. Утешительный. Да ведь это очень облегчено теперь. Теперь накрапливанье и отметины вышли вовсе из употребления; стараются изучить ключ. Ихарев. То есть ключ рисунка? Утешительный. Да, ключ рисунка обратной стороны. Есть в одном городе, в каком именно, я не хочу назвать, один почтенный человек, который больше ничем уж и не занимается, как только этим. Ежегодно получает он из Москвы несколько сотен колод, от кого именно — это покрыто тайною. Вся обязанность его состоит в том, чтобы разобрать крап всякой карты и послать от себя только ключ. Смотри, мол, у двойки вот как расположен рисунок! у такой-то вот как! За это одно он получает чистыми деньгами пять тысяч в год. Ихарев. Это, однако ж, важная вещь. Утешительный. Да оно, впрочем, так и быть должно. Это то, что называется в политической экономии распределение работ.

— Николай Гоголь, «Игроки»

В доме у Валицкого играли в карты, и он играл превосходно во все игры, выигрывал большие суммы, но и проигрывал иногда, и играл чисто, честно и приятно, был, как говорится, beau joueur, что тогда почиталось важным качеством в светском человеке. Общее мнение утверждало, что Валицкий составил себе богатство игрою, но где и как — этого никто не знал наверное. Мне рассказывали, что несколько раз знаменитые шулеры, т. е. фальшивые игроки, составляли против него заговоры, чтобы обыграть его на-верную, и всегда платили за это дорого! Contre coquin, coquin et demi, говаривал Валицкий, и очищал до копейки шулеров, наказывая их за дерзкое покушение. Иногда он возвращал деньги некоторым шулерам, если они ему нравились, а чаще отдавал выигранное на бедных, не желая пользоваться, по его словам, штуками, употребляемыми для наказания неприятелей!

— Фаддей Булгарин, «Воспоминания»

Приезжий из Италии рассказывал следующее. В каком-то казино, что у нас называется клубом, слышит он русские слова, напеваемые на итальянские мотивы из опер тогда наиболее в ходу на сцене. Подходит он к столу, за которым сидели и играли в карты русские и один итальянец. Любезные наши земляки мурлыкали и ворковали между собою: поди в черви, поди в бубнового короля, и так далее, на голос i tanti palpiti или: il piu triste de mortali. Добродушный итальянец удивлялся музыкальным способностям русских и вместе с тем и тому, что он всё проигрывает.

— Пётр Вяземский, «Старая записная книжка»

В то время играть наверняка не считалось в дворянстве делом предосудительным. Шулер лишался чести, только когда попадался с поличным, а покуда не пойман, не вор, и быль молодцу не укор. Знаменитый Толстой-«Американец», тот самый, который «в Камчатку сослан был, вернулся алеутом и крепко на руку нечист», метал банк. — Граф! Вы передернули! — крикнул один из понтёров. — Знаю, — возразил Толстой, — но терпеть не могу, когда мне об этом говорят! И швырнул карты в лицо понтёра.

— Александр Амфитеатров, «Княжна»

	…Раз князь Сергей Григорьевич Волконский (декабрист) пригласил Толстого метать банк, но Ф. И. сказал ему: «Non, mon cher, je vous aime trop pour cela. Si nous jouions, je mе laisserais entrainer par l’habitude de corriger la fortune». (Нет, мой милый, я вас слишком люблю для этого. Если мы будем играть, я увлекусь привычкой исправлять ошибки фортуны.)
	— С. Л. Толстой, «Федор Толстой Американец»

	«Господа! Тельцовский шуллер!»
	— Антон Чехов, «Жалобная книга»

Скрипнула дверь, пахнул сквозняк и в вагон вошла личность угрюмого вида, в крылатке, в цилиндре и синих очках. Личность оглядела места, нахмурилась и прошла дальше. — Знаете, кто это? — послышался робкий шёпот из далекого угла вагона. — Это N. N., известный тульский шулер, привлеченный к суду по делу Y-го банка. — Вот вам! — засмеялся пассажир 1-го класса. — Тульского шулера знает, а спросите его, знает ли он Семирадского, Чайковского или философа Соловьева, так он вам башкой замотает… Свинство!

— Антон Чехов, «Пассажир 1-го класса»

Во всем городе был только один магазин, где продавались игральные карты. Я пошел туда и скупил все колоды, какие только были в магазине. На следующее утро, чуть только магазин открылся, я принес все колоды назад. Я сказал, что мой компаньон передумал и не дает мне денег на открытие игорного дома, так что эти колоды мне не нужны. Хозяин магазина согласился взять их назад за полцены. Да, да, да, на этой комбинации я потерял семьдесят пять долларов. Но карты недаром пролежали у меня всю ночь. Всю ночь я корпел над ними и ставил крапинки на каждую карту. Это был труд. А потом в дело вмешалась коммерция, и хлеб, который я «отпустил по водам», начал возвращаться ко мне в виде сладких пудингов с винной подливкой. Конечно, когда у Бассета открылся притон, я первый пришел туда. Бассету пришлось купить те самые колоды, которые были разрисованы мною, потому что других во всем городе не было, а я знал затылок каждой карты гораздо лучше, чем знаю свой собственный, когда парикмахер показывает мне, при помощи двух зеркал, какую он мне сделал прическу. Когда игра кончилась, у меня оказалось пять тысяч да еще несколько долларов мелочи, а у Билла Бассета только и осталось что Wanderlust да черная кошка, которую он купил на счастье.

— О. Генри, «Кто выше?»

То событие, на которое я возлагал такие надежды в молодости, непрестанно крутя между пальцами карты, тренируясь в фокусах и пассах, так и не произошло. Правда, я и сам толком не представлял тогда, что именно должно со мной случиться, — мне рисовалось что-то фантастическое, эпохально-важное, связанное с деньгами, броское и в то же время тайное. Позже я если и мухлевал, то нечасто и по мелочам, чтобы не привлекать внимания; все мои крупные выигрыши я взял честно. Но иногда, если располагали ставки, игра, соседи по столу, состояние моих финансов и настроение, я позволял себе перехватить удачу невидимым движением тренированных пальцев, не дать карте уйти к другому игроку, которому, как я знал, она тоже была нужна.

— Чайна Мьевиль, «Дама пчёл»

Я начинаю думать о возможном выигрыше. О том, что я могу унести с этого стола, кроме денег. И вдруг ловлю себя на том, что с холодным удивлением, почти с усмешкой, думаю: «Так вот он, тот самый случай». И пока эта мысль проносится в моем мозгу, а руки сохраняют каменную неподвижность в глазах всех смотрящих, мои пальцы невидимо для других отделяют ненужную мне больше вторую тройку и отправляют ее в ад, то есть в мое зарукавное хранилище, где моя краденая карта выползает из-под резинки, потихоньку подвигается к краю рукава и кончикам пальцев, выползает наружу и занимает свое место среди других карт. Все это я проделываю в доли секунды, благодаря одной только ловкости рук, совершенно незаметно для окружающих.

— Чайна Мьевиль, «Дама пчёл»

Или, бывало, скажут при Буянове, что у таких-то гусар страшнейший картёж идет. — Гм!.. У гусаров картёж? — опять начинает Буянов покручивать свой ус. — Может быть, и так, но позвольте вам сообщить, что, например, в N-ском уланском полку, мундир которого я имею честь носить, игра бывает такая… такая, что… — Помилуйте, да там у гусар шулера! — перебивает вдруг кто-нибудь корнета Буянова. — А-а!.. Гм!.. Шулера?.. Гм!.. Да!.. Ну, у нас шулеров нет! — говорит озадаченный внезапно Буянов. — Чего нет, того нет, — тем и хвалиться не стану.

— Всеволод Крестовский, «Очерки кавалерийской жизни», 1892

Церемониться теперь было нечего, и, взяв своего агента Швабо и все того же Янтовского, я в их сопровождении нагрянул ночью во «Франкфурт» для производства обыска у Ракова. «Граф», как водится, попытался изобразить оскорбленное достоинство, но, будучи назван мною по фамилии, быстро увял. Обыск дал кое-что: было найдено несколько дюжин нераспечатанных колод, присутствие которых Раков объяснил частой игрой в карты. Однако на дне его элегантного чемодана в особой коробочке была обнаружена карта поистине филигранной работы. По виду это был обыкновенный валет пик, но при детальном осмотре этот валет превращался в короля той же масти. Трюк заключался в следующем: был взят валет пик обычного вида и на одной из половин этой карты была искусно наклеена на тончайшей бумаге половина карты короля пик; другая половина короля не была подклеена вовсе и могла свободно сгибаться и разгибаться при помощи тончайшего волоска, подклеенного на сгибе и игравшего роль шарнира; на обратной стороне этой движущейся плоскости было изображение половинного валета. Таким образом, разложенная плоскость давала короля, а сложенная - валета пик. Раков уверил, что эта карта у него ради забавы для фокусов. «Граф» был, конечно, арестован и доставлен в сыскную полицию.

— Аркадий Францевич Кошко, «Очерки уголовного мира царской России», 1928

Профессиональная игра для наживы не всегда обставлена шулерством. Напротив, заправский, опытный и крупный игрок-мастер в большинстве случаев — бонтонный джентльмен и барин, ведет свои операции с полным успехом без пособия шулерства в буквальном смысле этого слова. Зачем он станет пачкаться рискованными, грубыми пособиями и орудиями устарелой шулерской механики, когда ныне придумано множество других, вполне приличных, тонких способов вести игру и, в результате, никогда не проигрывать? Например, существует игрецкая аксиома, что, при правильном, расчетливом ведении игры в банк или штос, банкомёт, располагающий достаточным оборотным капиталом, в общем итоге всегда останется в выигрыше. На этой аксиоме держится, как известно, рулетка, которая получила было широкое право гражданства в игорном Петербурге. Точно также обусловливают беспроигрышность систематических картежных операций на большую ногу разные остроумные комбинации, основанные на началах ассоциации, разделении труда и риска, на психологии, мимическом искусстве и т. д. Нам, конечно, нет нужды вдаваться в теорию картёжного мастерства; мы хотели только сказать, что в наше просвещённое время — шулера, в прямом смысле слова, с краплеными картами, фальшивыми очками, вольтами, передержками и тому подобными классическими фокусами этого искусства, едва ли встречаются в рядах столичных игроков высшего полёта. Они попадаются, без сомнения, и ныне, но более в низшей среде, в разных трущобах, и обирают слишком уж простоватых, неотесанных и ослепленных хмелем «пижонов», затрудняющихся иногда различить, где у них правая нога и где левая.

— Владимир Михневич, «Исторические этюды русской жизни. Том 3. Язвы Петербурга», 1886

	А в ломбер на земле я сорок лет играл; Но счастлив никогда до тех пор не бывал, Доколе подбирать я карт не научился. Но кто бы мастерством толь легким не прельстился? И чем возможно так добра кому достать, Как если карты кто умеет подбирать? Подбор не воровство, подбор одно уменье, Чтоб можно доставать у ближнего именье.
	— Василий Майков, «Игрок ломбера», 1763

Всё пьяным-пьяно, все гудит, поёт, ругается… Только в левом углу за буфетом тише — там идет игра в ремешок, в напёрсток… И никогда ещё никто в эти игры не выигрывал у шулеров, а все-таки по пьяному делу играют… Уж очень просто. Например, игра в наперсток состоит в том, чтобы угадать, под каким из трёх напёрстков лежит хлебный шарик, который шулер на глазах у всех кладет под наперсток, а на самом деле приклеивает к ногтю — и под напёрстком ничего нет… В ремешок игра простая: узкий кожаный ремешок свёртывается в несколько оборотов в кружок, причем партнёр, прежде чем распустится ремень, должен угадать середину, то есть поставить свой палец или гвоздь, или палочку так, чтобы они, когда ремень развернётся, находились в центре образовавшегося круга, в петле. Но ремень складывается так, что петли не оказывается. И здесь в эти примитивные игры проигрывают всё, что есть: и деньги, и награбленные вещи, и пальто, еще тёпленькое, только что снятое с кого-нибудь на Цветном бульваре.

— Владимир Гиляровский, «Москва и москвичи», 1926