Литературные мелочи (Салтыков-Щедрин)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Литературные мелочи» — публицистическая статья Михаила Салтыкова-Щедрина мая 1864 года с «драматической былью» «Стрижи» в конце — пародией на сотрудников журнала «Эпоха». В апреле не была напечатана статья цикла «Наша общественная жизнь», и автор частично перенёс её сюда. «Литературные мелочи» опубликованы в № 5 «Современника», дали название циклу критико-публицистических статей М. А. Антоновича, печатавшихся с № 6[1].

Цитаты[править]

  •  

При определении достоинства людей и вещей очень часто приходится выслушивать такого рода разговоры:
— Послушайте, ведь это дрянь! <…>
— Нет; всё-таки это совсем не такая дрянь!
Последнее произносится даже с некоторою строгостью, словно и невесть какая неопровержимая премудрость заключается в словах «не такая дрянь».
Если мы вникнем ближе в смысл подобных словопрений, то увидим, во-первых, что спор возникает преимущественно оттого, что обе стороны не умеют отчётливо формулировать то значение, которое в их умах сопрягается с словом «дрянь»; во-вторых, что то свойство, которое обеим сторонам известно под именем «дряни», оставляется спорящими неприкосновенным, и что протеста на то, что такого-то человека или такую-то вещь следует назвать «дрянью», никем не предъявляется, и в-третьих, что, следовательно, тут речь идёт совсем не о том, дрянь или не дрянь у нас перед глазами, а о том, «такая» это дрянь или «не такая».[К 1]начало

  •  

… вселенная представляется дураку собранием разнокалиберных предметов, существующих без всякой между собой связи. Предметами этими мыслительная его сила поражается отрывочно, а потому он всякую минуту подавляется разнообразием впечатлений, и ни одного из них не удерживает прочно. Для него всякая штука представляет, так сказать, новизну, и с этой стороны он, конечно, может назваться счастливцем, ибо никогда не чувствует ни ипохондрии, ни утомления. Но, с другой стороны, <…> самое горшее последствие заключается в невозможности пользоваться указаниями опыта и в этом смысле постоянно находиться в положении новорождённого. <…> Обязанности заключаются в том, чтобы всему безразлично удивляться, все прославлять и относительно всего ощущать панический страх. <…>
Всё это значительно облегчает нашу задачу и помогает нам приступить к безошибочному определению слова «дрянь» в применении к человеку. <…>
Есть люди, совершенно подобные тому козлу, о котором сложилась древняя русская поговорка: ни шерсти, ни молока. Это какие-то унылые недоноски, одинаково не способные ни на добро, ни на зло, постоянно колеблющиеся между «да» и «нет», постоянно стремящиеся нечто выразить и никогда ничего не выражающие. Нет в них ничего яркого, выдающегося, ничего такого, за что можно было бы ухватиться и сказать: ну вот, наконец-то я тебя поймал! Самое яркое из их качеств — это непрерывная чепуха, которую они из себя источают; но тут яркость уже до того велика, что ослепляет и отшибает. Вы можете целую жизнь прожить обок с таким человеком и быть уверенным, что ни одна минута не выдаст вам секрета его мысли, его желаний и ожиданий. Его нельзя употребить ни на какое дело, не потому, что он его искоренит, а потому, что он ничего не сделает <…>. Если такие люди соберутся и начнут по душе толковать, то разговор их может довести до мысли о самоубийстве, но если они (чего боже сохрани!) к тому же пожелают ещё иметь свой литературный орган и начнут посредством его производить над публикой опыты фильтрации чепухи, то такое действие может угрожать даже государственной безопасности.

  •  

… может ли быть дрянь «такая» и дрянь «не такая»?
Нет, «дрянь» всегда одинакова и всегда равна самой себе, и единственно возможный относительно её образ действия заключается в том, чтобы показать, что тот породистый хвост, которым она иногда обладает, служит не к украшению, а к вящему её обезображению.

  •  

Давно ли я заявлял опасения (и даже, к стыду моему, совсем не серьёзно), что в скором времени нельзя будет купить фунта балыка, чтобы вслед за тем не последовало обвинения в сепаратизме в пользу Земли Войска Донского, как уже «Московские ведомости» поспешили оправдать мои опасения. В 89-м № этой газеты появилась статья «Донской сепаратизм», в которой, со слов некоего г. Краснова[2], изображаются[1] злокозненные стремления к обособлению Земли Войска Донского от империи…
Конечно, г. Краснов, первоначально напечатавший свою невинную статью в «С.-Петербургских ведомостях», говорит в ней совсем не о сепаратизме, а об устарелости и бесполезности некоторых исключительных привилегий, которыми пользуется Земля Войска Донского <…>.
«Московские ведомости» всё-таки недостаточно ещё прозорливы; я прозорливее их, ибо усматриваю в русской жизни гораздо более «сепаратизмов». Назову некоторые из них.
Мещане имеют право производить известные промыслы и торговать в розницу шнурочками, на что крестьяне прав не имеют, — сепаратизм. <…>
Чиновники имеют право состоять на службе, на что огромное большинство населения Российской империи прав не имеет, — сепаратизм.
«Московские ведомости» имеют право прозревать, прорицать, догадываться и недоумевать, на что другие, менее прозорливые органы русского слова прав не имеют, — сепаратизм. <…>
«Московские ведомости» постоянно доказывают, что в Петербурге царствует «растлённая атмосфера» и что только в Москве, и именно на Страстном бульваре[К 2], можно воистину насладиться «благорастворением воздухов». Ясно, что этим они стремятся отделить от Петербурга Москву вообще, и Страстной бульвар в особенности, — сепаратизм!

  •  

Давно уже ««День» не занимал моих досугов. Всё это время он как-то либеральничал; то объяснял, что Россия не в Москве, а в России[К 3], то уверял, что ничего из этого не будет, потому что слуг настоящих нет, то убеждал всех соединиться и стать кругом. Всё это было, конечно, очень резонно, но как-то до того уже распущенно, до того утопало в море тропов и фигур, что только, бывало, рукой махнёшь и за дальнейшими разъяснениями обращаешься уже к «Московским ведомостям». И действительно, только там можно получить истинное понятие о том, что в «Дне» представляется в виде отрывочном, беспорядочном и, так сказать, эмбрионическом; только там является настоящая популяризация тех пожеланий, которыми «День» хочет наэлектризовать свою публику, но которых он сам ещё хорошо не сознаёт.
<…> вновь появился г. Касьянов[3][1]
<…> ничто не ожесточает человека так сильно, как неумеренное казнение посредством восторженной ерунды <…>. Настоятельнейшее и притом совершенно законное право всякого истязуемого лица заключается в том, чтобы, по крайней мере, понимать цель прилагаемых к нему истязаний. Система усекновения, проповедуемая «Московскими ведомостями», по крайней мере, понятна; скажу более: своею очевидною резкостью она может даже приносить утешение. При виде этого постоянно и преувеличенно разверстого зева «Московских ведомостей», до того уже разверстого, что и сомкнуть его нет средств, голову может посетить мысль даже освежающая: «Пускай, дескать, человек потормошится, а мы посмотрим!» Никаких такого рода шансов не представляет система, предлагаемая г. Касьяновым, ибо она стремится всписать не тело, но самую бессмертную человеческую душу.

  •  

Передо мною две книги «Эпохи», и хотя я один в комнате, но очень явственно слышу, что вокруг меня раздаются какие-то рыдания. И чем дальше я углубляюсь в журнал, тем слышнее и явственнее становятся эти рыдания, точно сто Громек разом ворвалось в моё скромное убежище, точно несметное полчище сокращённых мировых посредников невидимо присутствует при моих занятиях.

Стрижи[править]

  •  

Театр представляет запустелый, сырой погреб, на дверях которого красуется вывеска: «Главная редакция журнала «Возобновлённый Сатурн»; по стенам полки; на одной из них несколько упразднённых кадушек, на которых сидят стрижи. По полу бегают голодные, тощие крысы.

  •  

Стриж первый[1]. В течение двух лет с лишком все обличало в нас стрижей! мы собирались, толковали, проводили время, ловили мух… Казалось бы, каких ещё гарантий надо! И вот, в одну ужасную минуту, Стрижу второму пришла несчастная мысль слетать в злополучный некоторый край[К 4]… <…>
Стриж вторый (оправдывается). Я единственный стриж из бесчисленного множества стрижей, который занимался философией; и потому, будучи учеником и последователем Гегеля, я полагал…
Голос сверху. Впредь не полагай! (Стрижи в ужасе.)
Стриж вторый (бессознательно продолжает свою речь). Я полагал…
Стриж первый. Довольно. (С горечью.) Очевидно, здесь даже оправдания не допускаются… (голос сверху: «А ты думал как?»)[К 5]

  •  

Стриж третий, эстетик[1]. … искусство без некоторой чертовщины не может и существовать!

  •  

Стриж четвёртый[1], беллетрист унылый. Новое произведение, которое я написал, носит название «Записки о бессмертии души». Для стрижей это вопрос первой важности, а так как нам надобно прежде всего показать, что журнал наш есть орган стрижей, что он издаётся стрижами и для стрижей, то весьма естественно, что я сообразовался с этим и при выборе сюжета. Записки ведутся от имени больного и злого стрижа. Сначала он говорит о разных пустяках: о том, что он больной и злой, о том, что всё на свете коловратно, что у него поясницу ломит, что никто не может определить, будет ли предстоящее лето изобильно грибами, о том, наконец, что всякий человек дрянь, и до тех пор не сделается хорошим человеком, покуда не убедится, что он дрянь, и в заключение, разумеется, переходит к настоящему предмету своих размышлений. Свои доказательства он почерпает преимущественно из Фомы Аквинского, но так как он об этом умалчивает, то читателю кажется, что эти мысли принадлежат собственно рассказчику. Затем следует обстановка рассказа. На сцене ни темно, ни светло, а какой-то серенький колорит, живых голосов не слышно, а слышно сипение, живых образов не видно, а кажется, как будто в сумраке рассекают воздух летучие мыши. Это мир не фантастический, но и не живой, а как будто кисельный. Все плачут, и не об чём-нибудь, а просто потому, что у всех очень уж поясницу ломит… <…>
Стриж третий. Я ещё не понимаю… то есть, я и понимаю, и боюсь понимать!.. Это… это, так сказать, албинизм мысли… тут что-то седое… да! С одной стороны, потрясающее furioso, с другой — сладостное cantabile! С одной стороны, демоны увлекают Дон-Жуана в ад; с другой стороны — за сценой раздаётся «По улице мостовой»… страшно! страшно!

  •  

В погреб сходит М. Н. Катков, освещаемый сальным огарком. Крысы дохнут. Стрижи кричат «виноваты!» и падают в кадушку.

Комментарии[править]

  1. Тут и далее в рассуждении о дрянных людях можно усмотреть полемический ответ на гл. VI первой части «Записок из подполья», в которой Фёдор Достоевский намекнул, что картина Н. Ге «Тайная вечеря» — «гадчайшая и бесспорная дрянь», которую защищал Салтыков в 6-й статье «Нашей общественной жизни» ноября 1863[1].
  2. Там располагалась редакция «Московских ведомостей»[1].
  3. Ироничное упоминание о статье И. С. Аксакова в передовице № 15 «Дня» от 11 апреля 1864 г.[1]
  4. Намёк на его статью «Роковой вопрос», из-за которой было закрыто «Время»[1].
  5. В начале 1864 г. редакция «Времени» смогла добиться открытия нового журнала «Эпоха»[1].

Примечания[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Л. М. Розенблюм, В. Э. Боград. Примечания // Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в 20 томах. Т. 6. Статьи. 1863—1864. — М.: Художественная литература, 1968.
  2. H. Краснов // Санкт-Петербургские ведомости. — 1864. — № 83 (12 апреля).
  3. Письмо Касьянова из отечества // День. — 1864. — № 16 (18 апреля).