Петербургский дневник (Бабель)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Петербургский дневник» — цикл очерков Исаака Бабеля 1918—1923 годов, опубликованных с подзаголовками «Дневник» и этим. В 1920-х автор планировал издать их отдельной книгой «Петербург, 1918». К циклу примыкает «Линия и цвет»[1].

Цитаты[править]

  •  

Дворец порывает с жандармскими традициями Воспитательного дома, где дети мерли или, в счастливом случае, выходили в «питомцы». Дети должны жить. Рождать их нужно для лучшего устроения человеческой жизни. <…>
Надо же когда-нибудь делать революцию.
Вскинуть на плечо винтовку и стрелять друг в дружку — это, может быть, иногда бывает неглупо. Но это ещё не вся революция. Кто знает — может быть, это совсем не революция.
Надобно хорошо рожать детей. И это — я знаю твёрдо — настоящая революция.

  — «Дворец материнства», 31 марта 1918
  •  

В период «социальной революции» никто не задавался намерениями более благими, чем комиссариат по призрению. Начинания его были исполнены смелости. Ему были поручены важнейшие задачи: немедленный взрыв душ, декретирование царства любви, подготовка граждан к гордой жизни и вольной коммуне. К своей цели комиссариат пошёл путями не извилистыми.
В ведомстве призрения состоит учреждение, неуклюже именуемое «Убежище для несовершеннолетних, обвиняемых в общественно опасных деяниях». Убежища эти должны были быть созданы по новому плану — согласно новейшим данным психологии и педагогики. <…>
Одним из заведующих был назначен никому не ведомый врач с Мурмана. Другим заведующим был назначен какой-то мелкий служащий на железной дороге — тоже с Мурмана. Ныне этот социальный реформатор находится под судом, обвиняется в сожительстве с воспитанницами и в вольном расходовании средств вольной коммуны.
<…> в одном из приютов числилось на 40 детей — 23 служащих.
Делопроизводство этих служащих, многие из которых преданы уже суду, находилось, согласно данным ревизии, в следующем состоянии:
Большинство счетов не заверено подписью, на счетах нельзя усмотреть, на какой предмет израсходованы суммы, нет подписи получателей денег, в расписках не сказано, за какое время служащим уплачено содержание, счет разъездных одного мелкого служащего за январь сего года достиг 455 рублей. <…>
Никакие учебные занятия не производятся, 60 % детей полуграмотны или совсем неграмотны. Никакие работы не производятся. Пища состоит из супа с кореньями и селедки. Здание пропитано зловонием, ибо канализационные трубы — разбиты. Дезинфекция не произведена, несмотря на то, что среди призреваемых имели место 10 тифозных заболеваний. <…> Побеги часты. По ночам детей заставляют ходить в мокрые уборные нагишом. Одежду припрятывают из боязни побегов.
Заключение:
Убежища комиссариата по призрению представляют собой зловонные дыры, имеющие величайшее сходство с дореформенными участками. Администраторы и воспитатели — бывшие люди, нечистоплотные люди, безграмотные люди, примазавшиеся к «народному делу», никакого отношения к призрению не имеющие, в огромном большинстве никакой специальной подготовкой не обладающие.

  — «Заведеньице», 25 апреля 1918
  •  

… крепкие соски упруго ходят под ситцем, оттопыриваясь дрожащими холмиками. В руках девки — пустой мешок кажет солнцу чёрные дыры.

  — «Новый быт», 20 июня 1918
  •  

Тихон, патриарх московский: <…>
Социализм есть религия свиньи, приверженной земле. — возможно, трюизм

  — «Святейший патриарх», 2 июля 1918
  •  

Маленькая женщина с притертым пудрой лицом, пронырливая интриганка с неутомимой страстью к властвованью, яростная самка среди Преображенских гренадёров, безжалостная, но внимательная мать, раздавленная немкой — императрица Мария Фёдоровна

  — «Вечер у императрицы», 1922
  •  

Александра Фёдоровича Керенского я увидел впервые двадцатого декабря тысяча девятьсот шестнадцатого года в обеденной зале санатории Олила. <…>
— Вы близоруки, Александр Фёдорович? <…> Вы не только слепы, вы почти мертвы. Линия, божественная черта, властительница мира, ускользнула от вас навсегда. Мы ходим с вами по саду очарований, в неописуемом финском лесу. До последнего нашего часа мы не узнаем ничего лучшего. <…> Купите очки, Александр Фёдорович, заклинаю вас.
— Дитя, — ответил он, — не тратьте пороху. Полтинник за очки, это — единственный полтинник, который я сберегу. Мне не нужна ваша линия, низменная, как действительность. Вы живёте не лучше учителя тригонометрии, а я объят чудесами даже в Клязьме. Зачем мне веснушки на лице фрёкен Кирсти, когда я, едва различая её, угадываю в этой девушке всё то, что я хочу угадать? Зачем мне облака на этом чухонском небе, когда я вижу мечущийся океан над моей головой? Зачем мне линии — когда у меня есть цвета? Весь мир для меня — гигантский театр, в котором я единственный зритель без бинокля. Оркестр играет вступление к третьему акту, сцена от меня далеко, как во сне, сердце моё раздувается от восторга, я вижу пурпурный бархат на Джульете, лиловые шелка на Ромео и ни одной фальшивой бороды… И вы хотите ослепить меня очками за полтинник… <…>
Александра Фёдоровича я увидел через полгода, в июне семнадцатого года, когда он был верховным главнокомандующим российскими армиями и хозяином наших судеб.
В тот день <…> путиловские рабочие шли на Арсенал. Трамвайные вагоны лежали на улицах плашмя, как издохшие лошади.
Митинг был назначен в Народном доме. Александр Федорович произнёс речь о России — матери и жене. Толпа удушала его овчинами своих страстей. — вероятно, вымысел, метафора деятельности Керенского[2][3]

  — «Линия и цвет (истинное происшествие)», 1923
  •  

О небо, текущее над эспланадой и улетающее, как птица.

  — там же

Примечания[править]

  1. И. Н. Сухих. Комментарии // Исаак Бабель. Собрание сочинений в 4 томах. Том 1. Одесские рассказы. — М.: Время, 2006.
  2. А. Воронский. Бабель // Красная новь. — 1924. — № 5. — С. 282.
  3. v-murza. Керенский и Бабель. Линия и цвет Кауниайнена // livejournal.com, 2017-06-25.