Письмо Виссариона Белинского Василию Боткину от 2—6 декабря 1847

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

Цитаты из письма Виссариона Белинского Василию Боткину.

Цитаты[править]

  •  

Я, действительно, горяч и раздражителен, и когда взбешусь на приятеля, то непременно выстрелю в него длинным письмом, от которого смертельно устану. Эта ли усталость, или то, что в письме я выблёвываю на приятеля всю дрянь, какая во мне против [него] была (и таким образом письмо мне служит пургативом), — только после этого я уже не чувствую никакой досады, кроме разве, как на себя, — потому что припомнится вдруг, что то сказал резко, а вот этого вовсе бы не следовало говорить. И потому сердиться (в смысле сохранения надолго неприятного чувства) вовсе не в моей натуре. Я способнее вовсе разойтись навсегда с приятелем, если поступок его против меня будет таков, что должен охолодить меня к нему, нежели сердиться.

  •  

Выпустили мы 12 № — чудище вроде Левиафана[1][2]; без машины нельзя [ни] читать, ни держать. Это устроил мой юный друг Кавелин. Прислал, не предуведомив, огромнейшую статью в половине месяца. Смотрит раз Некр. в окно и видит: на их двор везут груды бумаг на трёх парах волов, в трёх огромных фургонах. Что такое? Статья г. Кавелина. — Некр. вместе с волами отправился в типографию; Прац[3][2], услышав, что всё это необходимо напечатать в 12 №, почувствовал припадки холеры <…>. А между тем, статья была ещё не вся — кончик вышлю на днях, писал Кавелин. Некр. думал, что этот кончик привезут к нему уже на одной ломовой лошади — глядит, ан тащат на паре волов.[4][2]

  •  

«Полинька Сакс» <…> мне очень понравилась. Герой чересчур идеализирован и уж слишком напоминает сандовского Жака, есть положения довольно натянутые, местами пахнет мелодрамою, всё юно и незрело, — и, несмотря на то, хорошо, дельно, да ещё как? <…> Прочтя, я сказал: если это произведение молодого человека, от него можно многого надеяться; но если зрелого — ничего или почти ничего.

  •  

Будь повесть хоть расхудожественна, да если в ней нет дела-то, братец, дела-то: je m'en fous. Я знаю, что сижу в односторонности, но не хочу выходить из неё и жалею и болею о тех, кто не сидит в ней. Вот почему в «Антоне»[2] я не заметил длиннот, или, лучше сказать, упивался длиннотами, как амброзиею богов, т. е. шампанским (которое теперь для меня тем соблазнительнее, что запрещено мне на всю жизнь). Боже мой! какое изучение русского простонародья в подробных до мелочности описаниях ярмарки! Поди ты, ведь дурак набитый, по крайней мере пустейший человек, а талант, да ещё какой! Но перечитывать «Антона» я не буду, хотя всегда перечитываю по нескольку раз всякую русскую повесть, которая мне понравится. Ни одна русская повесть не производила на меня такого страшного, гнетущего, мучительного, удушающего впечатления: читая её, мне казалось, что я в конюшне, где благонамеренный помещик порет и истязует целую вотчину — законное наследие его благородных предков.
А читаешь ли ты «Домби и сын»? Это что-то уродливо, чудовищно прекрасное! Такого богатства фантазии на изобретение резко, глубоко, верно нарисованных типов я и не подозревал не только в Диккенсе, но и вообще в человеческой натуре. Много написал он прекрасных вещей, но всё это в сравнении с последним его романом бледно, слабо, ничтожно. Теперь для меня Диккенс — совершенно новый писатель, которого я прежде не знал. Зачем он так мало личен, так мало субъективен, так мало человек — и так много англичанин! Зачем он ближе к Вальтеру Скотту, чем к Байрону! Зачем не дано ему сознательных симпатий и стремлений хоть настолько, сколько их у Eugene Sue! Он и без того так неизмеримо выше этого наёмного писаки, по столько-то су со строки, что их смешно и сравнивать; что же было бы тогда?

  •  

А. Дюма: это сквернавец и пошлец, Булгарин по благородству инстинктов и убеждений, а по таланту — у него, действительно, есть талант, против этого я ни слова, но талант, который относится к искусству и литературе точно так же, как талант канатного плясуна или наездницы из труппы[2] Франкони относится к сценическому искусству. Ах, кстати: недавно я одержал блистательную победу по части терпения — прочёл «Оттилию»[2]. Святители! Думал ли я, что великий Гёте, этот олимпиец немецкий, мог явиться такою немчурою в этом прославленном его романе. Мысль основная умна и верна, но художественное развитие этой мысли — аллах, аллах — зачем ты сотворил немцев?..

  •  

Больно мне думать, что в молодости я перечёл горы вздору и только на старости принялся читать дельные книги, когда потерял свежесть восприемлемости и засорил печатным навозом память.

  •  

… в отношении к литературе, как и многому другому, москвичи, действительно, находятся на особых правах у здравого смысла и смело могут издать сперва конец, потом середину, а наконец — начало своего сочинения.

  •  

Не на буржуази вообще, а на больших капиталистов надо нападать, как на чуму и холеру современной Франции. Она в их руках, а этому-то бы и не следовало быть. Средний класс всегда является великим в борьбе, в преследовании и достижении своих целей. Тут он и великодушен и хитёр, и герой и эгоист, ибо действуют, жертвуют и гибнут из него избранные, а плодами подвига или победы пользуются все. <…>
Торгаш — существо, цель жизни которого — нажива, поставить пределы этой наживе невозможно. Она, что морская вода: не удовлетворяет жажды, а только сильнее раздражает её. Торгаш не может иметь интересов, не относящихся к его карману. Для него деньги не средство, а цель, и люди — тоже цель; у него нет к ним любви и сострадания, он свирепее зверя, неумолимее смерти, он пользуется всеми средствами, детей заставляет гибнуть в работе на себя, прижимает пролетария страхом голодной смерти, <…> снимает за долг рубище с нищего, пользуется развратом, служит ему и богатеет от бедняков.

  •  

В Англии средний класс много значит — нижняя палата представляет его; а в действиях этой палаты много величавого, а патриотизма просто бездна. Но в Англии среднее сословие контрабалансируется аристократией, оттого английское правительство столько же государственно, величаво и славно, сколько французское либерально, низко, пошло, ничтожно и позорно. Кончится время аристократии в Англии, — народ будет контрабалансировать среднему классу; а не то — Англия представит собою, может быть, ещё более отвратительное зрелище, нежели какое представляет теперь Франция. Я не принадлежу к числу тех людей, которые утверждают за аксиому, что буржуази — зло, что её надо уничтожить, что только без неё всё пойдёт хорошо. <…> Я с этим соглашусь только тогда, когда на опыте увижу государство, благоденствующее без среднего класса, а. как пока я видел только, что государства без среднего класса осуждены на вечное ничтожество. <…> Пока буржуази есть и пока она сильна, — я знаю, что она должна быть и не может не быть. Я знаю, что промышленность — <…> только последнее зло во владычестве капитала, в его тирании над трудом. Я согласен, что даже и отверженная порода капиталистов должна иметь свою долю влияния на общественные дела; но горе государству, когда она одна стоит во главе его! Лучше заменить её ленивою, развратною и покрытою лохмотьями сволочью: в ней скорее можно найти патриотизм, чувство национального достоинства и желание общего блага. Недаром все нации в мире <…> сошлись в ненависти и презрении к жидовскому племени: жид — не человек; он торгаш par excellence.

  •  

Письма твои об Испании (12 № «Современника») продолжают быть страшно интересными, и все хвалят их наповал. <…> Жаль только, что уничтожение монастырей и истребление монахов у тебя являются как-то вскользь, а об андалузках и обожании тела подробно. Но это я говорю, как моё личное впечатление: андалузки для меня не существуют, а мои отношения к телу давно уже совершаются только через посредство аптеки. Но и это я читал не без удовольствия, ибо в каждом слове видел перед собою лысую, чувственную, грешную фигуру моего старого развратного друга Боткина. О козлиная природа! Дай тебе хоть на минуту всемогущество Зевеса, ты мигом употребил бы его на то, чтоб весь мир обратить в [?] и всех женщин — в [?].

Примечания[править]

  1. Альманаха, который он готовил к печати в 1846, но в конце года уступил материалы «Современнику».
  2. 1 2 3 4 5 6 К. П. Богаевская. Примечания // Белинский В. Г. Полное собрание сочинений в 13 т. Т. XII. Письма 1841-1848. — М.: Издательство Академии наук СССР, 1956. — С. 572-3.
  3. Эдуард Прац — владелец типографии в Петербурге.
  4. Статью о книге С. М. Соловьева «История отношений между русскими князьями Рюрикова дома» напечатали в «Современнике» в трёх частях — в № 8 и 12 за 1847 и № 5 за 1848.