Перейти к содержанию

Рассказы Аркадия Аверченко

Материал из Викицитатника

Тут представлены рассказы Аркадия Аверченко, не вошедшие в авторские сборники и серии Дешёвой юмористической библиотеки «Сатирикона» и «Нового Сатирикона», а также из короткого сборника «Шалуны и ротозеи». Некоторые политические рассказы с 1917 года близки к фельетонам.

Цитаты[править]

  •  

Начальник староовражского охранного отделения, ложась спать, обвязал платком лысую голову и сообщил жене, сладко зевая.
— Знаешь, душенька, я выписал для нашего отделения провокатора. <…>
— Для чего же он тебе нужен?..
Муж поморщил лоб и отвечал точными словами доклада, который он подавал по этому поводу:
— На предмет имения в революционной среде верного человека для своевременного открытия имеющих быть сделанными террористических актов.
— Вечные глупости ты придумываешь! Где же это у нас, в Старом Овраге, террористические акты? После прошлого года, когда извозчик Куцыба побил городового Пурбуарова, я не помню ни одного акта.
— Ну, да! А дьякон Экклезиастов, который ниспровергал строй на крестинах у Меренчихи? А поручик Уныленко, стрелявший в портрет Льва Толстого, пожалованного высшим правительством в графы? А писарь Кургузин, скончавшийся в участке за призыв к неплатежу податей? Пока гидра революции… и тому подобное — нам необходимо завести провокатора.
Спали спокойно.

  — «Провокатор», 1908
  •  

(Удивительно: когда я что-нибудь рассказываю о Холмсе, обязательно мне без бури и дождя не обойтись…) <…>
Холмс взял кочергу и завязал её своими жилистыми руками на шее в кокетливый бант. <…>
— Вор-то убежал, а калоша — вот.
Холмс взял протянутую калошу, осмотрел её, понюхал, полизал языком и наконец, откусивши кусок, с трудом разжевал его и проглотил.
— Теперь я понимаю! — радостно сказал он.
Мы вперили в него взоры, полные ожидания.
— Я понимаю… Ясно, что эта калоша резиновая!

  — «Пропавшая калоша Доббльса (Соч. А. Конан-Дойля)», 1908

1917[править]

Печатались в «Новом Сатириконе»[1].
  •  

… дядя, занимающий очень важный пост.
Его вице-мундир расшит золотом так, что если дядю бросить в котел и это золото выварить, то полученным наваром можно вызолотить купол самого большого собора.[К 1]

  — «Замечательный дядя», январь
  •  

Я думаю, если бы у меня был свой собственный тигр в клетке и была возможность бросить в эту клетку Поля Квадратова, то он и в этой клетке остался бы сидеть, неизменно и нагло благодушный и совершенно не тронутый тигровыми копями и зубами.
Почему?
Обычно, конечно, тигр должен был бы слопать всякого человека, <…> но если бы этим человеком оказался Поль Квадратов, у тигра обязательно бы нашлась какая-нибудь отговорка: или у него болели бы зубы, или он только вчера поклялся своему тигровому богу перейти в вегетарианство.

  — «Поль Квадратов», февраль
  •  

— Мы не полиция! Мы — милиция.
— Да теперь уж я и сам вижу, что толку с вас мало: вместо полиции какая-то милиция, вместо участка — комиссариат, взяток не берёте. Нет, не настоящее это всё. Ровно как в куклы играете. Ваше благородие…
— Я — гражданин, а не благородие.
— Ваше гражданство…

  — «Старое и новое», апрель
  •  

— С моноклем вот беда. <…> В глазу не держится. Думаю перед отъездом раз навсегда вставить. Вмазать вроде этакой зимней рамы.

  — «Дипломат из Смольного», ноябрь

1918[править]

Печатались до августа в «Новом Сатириконе», потом — в газете «Приазовский край» (Ростов-на-Дону)[1].
  •  

Большой роскошный кабинет, украшенный дорогим оружием, бронзой и великолепными шкурами диких зверей, разбросанными по полу и на оттоманках. <…>
Происходит это в 1928 году. <…>
— Было это в 1918 году, когда, помнится, страной правили пресловутые народные комиссары. В то время дрова, привозимые по Фонтанке, выгружались на берегу, в районе между Пантелеймоновским и Аничковым мостом. Сюда же к берегу сгребался и снег, так что к середине зимы у берега образовались дремучие завалы из дровяных и снежных глыб, смёрзшихся в одну компактную массу… И вот завелись в этих отрогах уральских гор фрукты <…>. Были они, нужно признаться, опаснее американских бизонов и кровожаднее бенаресских тигров… <…> Убивали всех, кто подворачивался им под руку. Раздевали донага и убивали. Народные комиссары в это время углубляли революцию — не до того им было, — а это прибрежное зверьё, так называемые «туварыщи», резали и душили всякого конного и пешего, кто попадал в их джунгли. <…>
— И вы… охотились?
— Отчего ж?.. Тогда всё было дозволено, а для любителя сильных ощущений такая охота — мёд!.. <…> Нас была целая такая компания. Был даже свой устав. Называлась компания: «Общество правильной охоты на околофонтанскую сволочь». Телеграфный сокращенный адрес «Опонос». Хлопотали даже о субсидии обществу, но нам предложили получать от уха. <…> У каждого убитого членом общества отрезывается ухо и представляется в комиссариат, за что выдаётся сто рублей награждения… <…> Вышло так, что наше околофонтановское зверьё после этого не только раздевало прохожих, но ещё и отрезывало им уши на предмет получения ста рублей. Ведь на ухе-то не написано, чьё оно: буржуя или его раздевателя. После этих «подделок» комиссариат сам уничтожил меркантильную сторону охоты и таким образом наши ночные приключения сами собой вылились в бескорыстную охоту ради охоты… <…> На буржуя ловили.

  — «Опонос или русские в 1918 году (Охотничья идиллия Арк. Аверченко)», февраль
  •  

Немцы взяли Ростов.
Русский комиссар иностранных дел Чичерин решил проучить развязных немцев как следует.
Он отправил в Берлин ноту:
— «Считаю взятие вашими войсками Ростова нарушением Брестского договора. Протестую».
Эта телеграмма произвела в Берлине впечатление разорвавшейся бомбы. <…>
— Может, взять да вернуть им потихоньку Ростов, — несмело предложил молодой дипломат.
— А что толку? Ростов вернём, а протест, этот жуткий, леденящий душу протест, всё-таки останется.
— Послушайте… А что если не считаться с этим протестом? <…> Армии у них нет… <…>
— А ведь верно, господа. <…>
— Однако, что же делать с протестом?
— А вот у вас стол в зале заседаний шатается. Сложите телеграмму протеста и подсуньте под короткую ножку.
И было так, и стал германский империалистический стол ещё устойчивее, чем прежде.

  — «Гроза немцев — Чичерин», июнь
  •  

— Я, как только впервые узнала, что обыкновенная суконная юбка обходится в четыреста рублей — так сразу и поняла: э, кончилась Россия!

  — «Слабая голова», июль
  •  

Трещит и ломается Россия, отваливаются огромные куски — нынче вольная Сибирь, завтра роскошный Кавказ, цветущий Крым, хлебородная Бессарабия, Украина <…>. Камо грядеши, ты, русский интернационалист? Камо? В преисподнюю прёшь ты, сукин сын…

  — там же

1919[править]

С лета 1919 до ноября 1920 печатались в газетах Крыма[2].
  •  

Лёжа около меня и обвивая мою шею любящей, благодарной рукой, она прошептала эту историю мне на ухо, отделяя вводные и придаточные предложения, вместо запятых, поглаживанием моих растрепавшихся волос и вместо точек в конце фразы целуя меня скользящими поцелуями в шею и в ухо.
— <…> говорят, что любовь сильнее смерти. <…> Однако я знаю, что бывают вещи не только сильнее смерти, но и сильнее любви.
И <…> какие это на посторонний взгляд смешные по своей ничтожности вещи. <…>
Билась я с ней часа три… Наконец, ласками, угрозами, бранью и поцелуями вытянула по кусочкам, по обрывкам истину… <…>
Пряча своё лицо у меня на груди, голосом, прерывающимся рыданиями, поведала она мне.
— Ты ведь знаешь… что Сергей Сергеич всё время разъезжает, <…> во время… отъездов он из каждого города присылал мне срочную… телеграмму… о своей любви… Иногда даже две телеграммы в день… И всё просил, чтобы я ему… отвечала тоже срочно… Иногда тоже два раза в день…
— <…> Что же здесь ужасного? Наоборот, это доказывает только любовь…
Она вскочила с пылающим лицом, растрепавшимися волосами и разразилась, как буря:
— Да пойми же ты, что эти срочные телеграммы обходились мне 200-250 рублей в месяц, а мой муж у себя в департаменте получает только 300 рублей в месяц!
— Бедняжка ты моя, — ахнула я. — Но почему же ты ему не сказала, Сергей Сергеичу?
— Что ты, что ты… Да я скорее бы умерла, чем призналась в своей бедности. Наше чувство было так красиво… Разве можно его этим опошлить?.. <…> Я ночами не сплю, всё думаю о нём и плачу, и плачу… Но расстались мы всё-таки красиво! <…> «Всё на свете ложь и обман. Не пытайтесь искать встречи»… Чтобы послать эту телеграмму срочно, мне пришлось заложить своё летнее пальто с синим шёлковым воротником.

  — «Рассказ в полутьме, на ухо», 12 января
  •  

… в один чудесный, замечательный день — всё кончилось: <…> большевизм и всякое вообще жульничество, <…>
— Пошлите по почте! <…>
— И, значит, если я опущу письмо в такой ящик — оно получится в Саратове? Что ж тут, электричество, что ли? Держу пари, что в этой штуке за версту пахнет Эдиссоном.
Я долго и терпеливо объяснял бедняге почтовый аппарат дореволюционного времени, тот аппарат, который за время революции совсем испарился из его <…> головы. <…>
Бедная наша Россия… Ты напоминаешь мне мудрого образованного старика, которому от удара хулиганской дубинки отшибло память и который, тряся седой бородой, начинает учиться азбуке…

  — «Эпоха Ренессанса (Утопия)», 16 марта

1921[править]

Печатались в газетах Константинополя «Вечерняя пресса» (Presse du soir) и «Зарницы»[2].
  •  

— Дело было не в «Бристоле», а в «Отель Континенталь», и не 21-го в 5 часов дня, а 23-го в 12 часов ночи, и не бутылкой я его бил, а рукой, а потом стулом.
— Потерпевший! Что же это вы нам сообщили совсем другие данные?
— Простите, господин судья, — смущённо сказал потерпевший, вынимая записную книжку. — Я, действительно, кажется не ту страницу хватил… <…>
— А что это у вас за записная книжка?
— Это так называемая «боевая книжка». Для порядка завёл. Потому что такая масса дел скапливается — без записи трудно запомнить. <…>
— [Ответчик], он похитил у вас портсигар? <…> Где, когда, при каких обстоятельствах?
— В Петрограде, в 1918 году, когда они взломали мой сейф в банке. Кража со взломом.
— Кто взломал?
— Большевики.
— А причём же здесь потерпевший?..
— Ну как же. Ведь он состоит полномочным послом Советской Республики при здешней дружественной державе…
— Да ведь не он лично воровал ваш портсигар из сейфа?
— Всё равно, господин судья, — одна шайка. Одни воруют, другие укрывают, третьи сбывают. <…>
— А чем вы докажете, что потерпевший пил шампанское именно на эквивалент вашего портсигара?
— Предчувствие, господин судья. Как я глянул на него, на его бутылку, так сердце и ёкнуло. Пустили, думаю, черти, мой портсигар в оборот.
— Потерпевший… Что вы можете сказать в свое оправд… То есть, в обвинение обидчика?
— Что ж я скажу… Никаких я портсигаров не знаю, мирно
себе сижу, вдруг подходит эта дама да стэком меня ка-ак… <…> Простите… Это я спутал с делом № 9 от 17 числа. <…> Советское правительство платит мне жалование не портсигарами, а золотом в монетах — почём я знаю, откуда оно. Может, из портсигаров, а может из часовых цепочек или обручальных колец…

  — «Положение, которое хуже губернаторского», 8 мая
  •  

У одного отца было три сына: старший умный был детина, средний был и так и сяк, а младший — вовсе был марксист.
В лето 1916 года младшенький пришёл к одному знаменитому петербургскому профессору, утёр пот со лба да и говорит ему голосом человечьим:
— Во-первых, очень жарко, во-вторых, мне этот жестокий полицейско-бюрократический режим смертельно надоел, а в третьих, не можете ли вы меня заморозить? <…> при помощи анабиоза. <…> Дышать не дают. Решил на это тяжёлое время заморозиться, а там, Бог даст, революция будет — вы меня отморозите обратно… <…>
— Будьте покойны, я вам такой механизм вставлю, вроде часового… Как пять лет пройдёт, сразу оттаете… <…>
Заморозили марксиста, засунули под диван, чтобы не мешал, да и забыли о нём.
Весной 1921 года, когда пригрело солнышко, выполз из-под дивана марксист, пыльный, вялый, с видом полудохлой мухи, ожившей у оконного стекла. Потёр лапками, огляделся — видит, сидит в уголку профессор, страшный, старенький-старенький, растрёпанный, делает губами ему «тсс» и сухим пальцем грозит.
— В чём дело, дедушка? — испуганно прошептал марксист. — Что это у вас в углу за штука?
— Мышеловка. Мышку ловлю. Только вы не шумите, а то убежит — опять я без ужина буду. <…>
— А я, дедушка, оттаял.
— И дурак.
— В каком смысле?
— В анабиозном. Лежал бы себе под диваном да лежал. Как говорится — лежит, хлеба не просит. <…>
— А квартира цела?
— Реквизирована. Замкомпоморде.
— По морде? Замком? <…>
— Это их так… Сократительно. Заместитель комиссара по морским делам.

  — «Смерть марксиста», 22 мая
  •  

Я <…> подо[шёл] к знакомому бравому генералу, сидевшему с неизвестным господином <…>.
— Познакомьтесь, — предложил генерал, и усы у него
дрогнули от мимолётной усмешки. — Товарищ Цапкин — советский работник, коммунист. <…> Здесь почва нейтральная. <…>
— Да, нейтральная почва, — подтвердил коммунист. — В Константинополе все равны.
— Это не то, что в России, — уронил я, не сдержавшись.
— Да, Россия сейчас серьёзная страна. <…> Вот вы, генерал, всё говорите: всеобщее равноправие <…>. Значит, в вашей будущей России, если вы нас свалите, должна быть свобода печати? <…> Значит, и для нас, большевиков? — спросил просиявший коммунист.
— Ну, конечно. Раз полная свобода, значит, полная.
— Вот это благородно. Это справедливо. Значит, и в ваших белогвардейских рядах есть сознательные лица, понимающие, что мы такие же люди, как другие.
— Ну, какие же вы люди, — задумчиво возразил генерал. — Вы — постельные клопы, напившиеся крови и марающие бельё. Вас кипятком надо шпарить. <…>
— Но ведь в газете будут сотрудники, редактор — все коммунисты.
— Коммунистов повешу.
— <…> кто же будет выпускать газету?
— А других найдите, — беззаботно отвечал генерал.
— Значит, другим уже можно работать?
— Повешу.
— Послушайте, — вскипел коммунист. — Какая же это, к чёрту, свобода печати — газету разрешаете, а редакцию повесить хотите.
— Чудак вы человек. Когда шпарят кипятком клопов — ведь не постель же шпарят, а клопов? Сама постель здесь ни при чём. Газета дело хорошее, Божье. Газету издавай сколько влезет. А коммуниста надо вздёрнуть: это дело тоже хорошее, Божье.

  — «Свобода печати», 19 июня
  •  

— … назвал [его] «волдырём на и без того изуродованном лице вселенной». — парафраз ругательств, возможно, неоригинальный

  — «Случай с Миловзоровым», 7 августа
  •  

Автору этих строк удалось вчера <…> купить пачку грязных писем <…> профессиональных нищих: один в Петербурге — Митька Рваная Ноздря, другой в Константинополе — Саша Эй Ухни… <…>
«<…> у нас благодаря разным совнаркомам и дуроплясам завернул такой голод, что даже совнарком растерялся. Зная же, что им, канальям, буржуазная Европа в руки продовольствия не доверит — они объявили мобилизацию всех спецов по профессиональному нищенству. Все стрелки, скокари[К 2], щирмушивки и прочая нищая братия разъедутся по Европе и Америке и должны будут клянчить милостыньки исключительно в пользу советской власти. Над всей этой босяцкой стрелковой армией главкомом ставят Максима Горького — одного из замечательнейших стрелков нашего времени. <…>
Так, говоришь, баранья головка с зелёным луком надоела? С жиру вы беситесь, черти. Ты б хоть капнул спиртом на письмо — понюхать бы, всё легче. Очень мне понравился на твоей почтовой бумаге водяной знак из сардиночного масла. Лизнул — прямо будто сардину Кано[К 3] проглотил».

  — «Конкуренты», 20 августа
  •  

Этот округ Пном-Пекх — очень дикое место в Камбодже.
<…> только у берега реки была устроена европейская фактория, да в пяти милях от неё расположилось среди сахарных и каучуковых плантаций — туземное поселеньице.
<…> однажды в селении пропали две коровы… <…> По следам выяснилось, что это дело рук или вернее лап и зубов одной семейки: пары огромных великолепных тигров. <…>
Аппетит этих двух негодяев рос не по дням, а по часам; завели они себе пышную привычку не только обедать, но и завтракать туземцами <…>.
Европейская фактория прямо разрывалась от желания помочь обездоленным туземцам; заседание следовало за заседанием.
К тиграм относились с таким осуждением, с таким недоверием, что понимай некультурные тигры дипломатический язык, с них потребовали бы гарантий.
<…> падре предложил поставить перед деревней огромный плакат на двух столбах и написать на нём аршинными буквами: «Вход тиграм строго воспрещается. Предлагается питаться исключительно растительной пищей».
— <…> Но ведь тигры читать не умеют!
— Это и не нужно. <…> Но они на этой вывеске увидят следы европейской культуры, увидят, что здесь есть высшие существа, которые могут их наказать — и бросят свои разбойничьи повадки. <…>
Прошла неделя. Всё было тихо, никто из туземцев не показывался в факторию.
— Видите, — говорил комендант, радостно потирая руки. — Очевидно, всё уладилось. <…> не сходить ли нам проведать туземцев? <…>
Взяли ружья, пулемёт и весёлой кавалькадой поскакали. <…>
Въехали. Два ряда пустых хижин, кое-где валяется обглоданный скелет или недоеденная голова. <…>
— А хорошие тут места! И для сахарного тростника раздолье, и для каучуковых деревьев. Надо будет пригнать десятка два рабочих из фактории — пусть снимут урожай.
— Что вы! — ужаснулся падре. — Я, конечно, понимаю, что вымороченное имущество мы имеем право забрать… Но ведь тут тигры…
Комендант засмеялся.
— Ну вот, станем мы с этой сволочью церемониться. Завтра же возьмём с субалтерном ружья, заляжем, приманим их на ягнёнка, да как ахнем дум-думом. Их ведь при сноровке не так трудно ухлопать, как думают. И тогда будем тут работать совершенно спокойно.

  — «Хищники в джунглях», 2 октября

Шалуны и ротозеи (1915)[править]

  •  

— Предводитель! Всё исполнено. Завтрак готов. Мясо изжарено.
— Ого! По чести сказать, малец, ты довольно-таки исполнительный парняга. Это что у тебя в руках?
— Так себе, ничего, предводитель. Груша. Обыкновенная грушка…
— Дай-ка я откушу маленький кусочек.
Очевидно, эту фразу можно было толковать двояко, потому что Илья Лохмачев всунул в рот почти всю грушу, оставил маленький кусочек и великодушно протянул его мне.

  — «Предводитель Лохмачев»
  •  

— Составить задачу легче, чем решить, — пролепетал Черепицин <…>.
— Знаете что? Садитесь вон за тот стол и составьте-ка задачу <…>. Может быть, у вас действительно особый талант.
Экзаменатор улыбнулся <…>.
— Сделал? Ну, давай. Гм… «Три виноторговца купили 12 кусков сукна. Один выехал из Москвы, другой ему навстречу из Петербурга, а третий устроил бассейн и выпустил туда всё вино в четыре часа… Если из одного крана вода выливается в час сто вёдер, а в другой кран вливается пятьдесят, то спрашивается, сколько было воды. От Петербурга до Москвы 6400 вёрст, а из Москвы в Петербург вдвое дешевле: спрашивается, сколько стоили билеты двух виноторговцев, если один выехал туда, а другой обратно. Сочинил ученик 2-го класса Михаил Черепицин!»

  — «Преступление Голубого Шакала»
  •  

За эти стихи Серёжкина мать оставила его без послеобеденного сладкого, <…> а дядя Ваня выразил мнение, что любая извозчичья лошадь написала бы не хуже.

  — «Серёжкин рубль»

Комментарии[править]

  1. Возможно, было в 1-й редакции — дебютном рассказе Аверченко «Уменье жить», 1902.
  2. Попрошайки, квартирные воры (криминальный жаргон)[2].
  3. Известной итальянской фирмы «Филипп и Кано»[2].

Примечания[править]

  1. 1 2 М. Ю. Гоголин. Комментарии // Аверченко А. Т. Собрание сочинений в 13 томах. Т. 10. В дни Содома и Гоморры. — М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2017. — С. 529-601.
  2. 1 2 3 4 В. Д. Миленко. Комментарии // Аверченко А. Т. Собрание сочинений в 13 томах. Т. 11. Салат из булавок. — М.: Изд-во «Дмитрий Сечин», 2015. — С. 627-707.