Утаённый классик

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Утаённый классик» — статья Бенедикта Сарнова 2000 года об Исааке Бабеле[1] (преимущественно о цикле «Конармия»). Вошла в переиздания авторского сборника «Если бы Пушкин жил в наше время…».

Цитаты[править]

  •  

Только что отгремел ХХ съезд с потрясшим мир «закрытым», но тут же сделавшимся открытым докладом Хрущёва. Лифт с гробом Сталина, до этого медленно опускавшийся с этажа на этаж, в одночасье рухнул вниз, словно вдруг перерезали, перерубили удерживавшие его стальные тросы. И с неожиданной силой вспыхнул интерес к революции, к Гражданской войне — к тем «досталинским» временам, когда алое знамя Великого Октября ещё не было запятнано кровавыми сталинскими преступлениями.
Мудрено ли, что поэтам, захваченным этим «свежим ветром перемен», Октябрь 17-го и Гражданская война виделись в романтическом свете. <…>
Вот в это самое время к молодым людям, одурманенным всем этим <…> и пришла бабелевская «Конармия». И им вдруг открылась истина: так вот, оказывается, какой она была на самом деле — та единственная Гражданская! <…>
Нельзя сказать, чтобы те книги и кинофильмы были лживыми или даже лакировочными. Гражданская война и там представала перед нами как дело жестокое и даже страшное. Но, погружаясь в мир тех книг и тех кинофильмов, ни на миг, ни на единое мгновение не могли мы засомневаться, на чьей же стороне в той кровавой, жестокой войне была правда. <…> мир отчётливо делился на красных и белых. <…>
Смысл разразившегося катаклизма у Бабеля сводится к тому, что новые хозяева жизни, которых выперло на поверхность с самого её дна, вытеснив (или просто «порубав») прежних хозяев, переселившись из своих подвалов в барские покои, очень быстро — в сущности, сразу — освоились в этих покоях, восприняли их и всю находящуюся в них «движимость» как принадлежащие им по праву. <…>
Новый мир в изображении Бабеля ужасает не грубостью, а полным, абсолютным, тотальным пренебрежением к каким-либо моральным ценностям, ибо, как было сказано, — морально всё, что служит делу пролетариата.

  •  

«Марии»> Бабель создал свою, новую драматургию, принципиально иное драматургическое построение пьесы, резко отличающееся от традиционного. Эта новая драматургия была вызвана к жизни необходимостью выразить то, что он хотел выразить. А хотел он выразить совсем не то, в чём подозревал его Горький[2].
Структура «Марии», само её драматургическое построение воплощает главную мысль автора. Мария так и не появляется в пьесе (читают только романтическое её письмо), потому что на самом деле никакой Марии — нет. Мария — это сон, прекрасный сон русской интеллигенции, персонификация её вековой мечты, её демократического идеала, её патологического народолюбия. <…>
В реальности — той реальности, какой её видел и хотел изобразить Бабель, — для этой Марии не могло найтись места. <…>
Публикация пьесы в журнале, как и предвидел Горький[2], вызвала резкие отклики критики. И тут же в печати появились сообщения о том, что Бабель якобы собирается писать продолжение «Марии» — новую пьесу, посвященную «утверждению новых, революционных начал и роли в этом Марии». <…>
Может быть, какие-то туманные намеки на этот счёт Бабель и высказывал, но, скорее всего, я думаю, он просто морочил критикам голову: в пьесе им был сказано всё, что он хотел сказать, и никаких продолжений она не требовала.

  •  

У Бабеля функция сказа нередко исчерпывается тем, что Шкловский называет «иллюзией живой речи». И тут «второй план» повествования уже не опровергает впечатление, создаваемое «первым планом», а лишь углубляет, подкрепляет, усиливает его.

  •  

Долгушов выразил одной-единственной короткой фразой: «Патрон на меня надо стратить». Словно в том, что ему предстоит, самое главное и самое для него досадное — это то, что придётся пойти на какие-то незапланированные затраты и израсходовать на его личные нужды патрон, предназначавшийся для других целей. <…>
Убить его <…> Афоньке, оказывается, не только не страшно, но даже совсем просто. Об этом нам говорит само описание совершённого им поступка. Вернее, даже не описание, а сообщение, сделанное полуфразой, чуть ли не придаточным предложением. Одна короткая фраза включает в себя два действия, два поступка Афоньки: «спрятал её в сапог и выстрелил Долгушову в рот». Интонация фразы, само её синтаксическое построение ощутимо показывают, что выстрелить Долгушову в рот для Афоньки — такое же ясное, простое, само собой разумеющееся действие, как спрятать в сапог бумагу. <…>
Афонька готов был убить Лютова, <…> причину объясняет загадочная, казалось бы, даже бессмысленная в этом контексте его реплика: «Холуйская кровь!.. Он от моей руки не уйдёт!»
Бывший кандидат прав должен быть уничтожен, потому что он не смог порвать пуповину, связывающую его со старым миром, с прежней, ненавистной новым людям системой христианских ценностей. Он — пленник, раб, холуй этой ненавистной им старой морали.

  •  

Акинфиев разоблачает Лютова — как если бы он угадал в нём вражеского лазутчика. Как человека долго — и довольно успешно — притворявшегося своим и вдруг, невзначай обнаружившего свою чужую природу.
Признаваясь Афоньке в том, что не смог пристрелить Долгушова, Лютов признается ему не только в своей человеческой слабости. Жалкая улыбка, с которой он делает это свое признание, означает ещё и признание того печального обстоятельства, что вся его так называемая «закадычная дружба» с Афонькой, вся их прежняя близость была основана на обмане, на сплошном его, Лютова, притворстве.

  •  

Можно ли сегодня представить себе русскую литературу ХХ века без бабелевского Бени Крика? Пожалуй, можно. Но это всё равно что из французской литературы изъять бессмертного Тартарена из Тараскона. <…>
В становлении Бабеля как художника его любовь к Мопассану сыграла весьма важную роль. <…> Но живописуя наш русский Марсель, любуясь яркими, сочными, солнечными его красками, Бабель далеко ушёл от Мопассана. Он создал свой художественный мир и свою поэтику, свой стиль. — в отличие от Таратрена, Крик — бандитский главарь и убийца

  •  

Не только подлость и цинизм новой власти открылись вдруг герою рассказа [«Фроим Грач»] Саше Боровому (<…> и читателям), не только холодная, будничная её жестокость <…>. Урок, преподанный молодому чекисту его старшим товарищем, помимо всего прочего, подтверждал неизбежность той судьбы, которую ротмистр Висковский <…> предрекал красному артиллеристу Яшке: «Книги тебя заставят читать скучные, и песни, которым тебя станут обучать, тоже будут скучные…»[3]

  •  

Нация [интеллигентов] имела свою политическую историю, своих «правых» и «левых», своих либералов и экстремистов. Своих палачей и своих великомучеников, своих провокаторов и своих святых. На протяжении почти двух столетий разные представители этой нации полемизировали друг с другом, <…> допрашивали друг друга, заключали в казематы, отлучали от церкви. Кончилось дело тем, что они стали стрелять друг в друга. Но как бы конфликтно ни складывались их отношения, они всегда понимали друг друга, всегда говорили друг с другом на одном языке.
А наряду с этим — вне истории, вне культуры, вне всех этих споров, драк и междоусобиц — жила другая русская нация — <…> нация тех самых, почти неведомых старой русской литературе «неописуемых» людей, которых, как некую вулканическую магму, вынесло, выперло вдруг на поверхность — на арену мировой истории. Столкновение именно вот этих «двух наций», а не «красных» и «белых», рассматривает и показывает нам Бабель.

  •  

«Для вас, русских, — сказал мне один иностранец, — литература, как баня. Она доставляет вам мучительное наслаждение».
Но русский писатель не хочет доставлять своим читателям даже и такого, мучительного, наслаждения. Он хочет их мучить, терзать, тревожить, тыкать мордой в «свинцовые мерзости русской жизни». Хочет, чтобы прочитав его сочинения, они кинули свое спокойное обывательское благополучие и взялись за переустройство этого ненавистного ему мира. Или, на худой конец, — за переустройство собственной своей души. — вариант распространённой мысли

Примечания[править]

  1. И. Э. Бабель. Проза. Драматургия. — М.: СЛОВО/SLOVO, 2000. — С. 5-25. — 4000 экз.
  2. 2,0 2,1 В письме Бабелю, 2-й половины 1933—1934.
  3. «Мария» (картина 4).