Читаю Сенкевича (Лем)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Читаю Сенкевича» (польск. Czytam Sienkiewicza) или «Фокусник и обольститель» (Magik i uwodziciel) — эссе Станислава Лема 1993 года, 9-е в цикле «Сильвические размышления». Вошло в авторский сборник «Сексуальные войны» 1996 года.

Цитаты[править]

  •  

Поскольку я читаю и читаю его с гимназических времён, знаю, или скорее со временем узнал, как нужно его читать, чтобы получить удовольствие.
Упаси Боже, по порядку, от «Огнём и мечом», от первой страницы до последней. Если пойти на такую глупость, ждёт неизбежное поражение , как в известном очерке Гомбровича («Сенкевич», включённый в первый том «Дневника»). Все непоследовательности, неровности, шероховатости, вся деконструкционная слабость формы вылезет, как швы в вывернутом наизнанку фраке, и уже ничто, кроме языка (а это есть и останется памятником, отлитым из прекраснейшего польского языка, какой мне вообще в жизни довелось узнать), всего не исправит. — начало

  •  

Петляя по «Трилогии», копаясь в строчках, я вхожу и на территорию «Огнём и мечом». Можно насладиться бессмертностью этого произведения, разумеется, не как следствием его фокусничества или искусственности. Легионы спецов, которые вылили ушаты чернил, чтобы доказать, что с историей не согласуется, слегка согласуется, антисогласуется, недосогласуется, мешает, лжёт, сумасбродничает и т. д. и т. п., поступали одинаково разумно как и те, кто желал эмпирически доказанной, документами подкреплённой и, тем самым, ab ovo воссозданной войны за прекрасную Елену вместе с осадой Трои.
<…> подсчитать процент правды в историческом произведении — нереально: возникает чистый нонсенс. <…> нельзя начинять романы сказками, а сказки — реалиями: допустим, представлять, что волшебница действительно бросила гребень, который превратился в дремучий лес, но уточнить: так как у нее была перхоть, то бор возник, полный цветочного пуха!

  •  

В редакции «Tygodnik powszechny» 1945-го или 1946-го года Ясеница и Голубев могли изъясняться одними цитатами из «Трилогии» и то, что они незабываемы, никакими мельницами никаких критиков в прах размолото быть не может.
Для меня удивительным было то, что ужасы «Трилогии», её битв, её насилий, этого пошаливания с девицами, которым потом камень на шею — и в воду, эти лужи застывающей крови, и затхлый смрад побоищ, и груды трупов — что это всё, такая масса страшных смертей, принималось Гомбровичем за вид малинового сока, за какие-то десерты, ибо никого нельзя этим ужаснуть, и никто не дрогнет перед припекаемыми голыми людьми на бревне — будто речь идёт о театральной декорации. Поэтому такой способ описания, который отдаёт правде то, что правде принадлежит и, несмотря на это, не ужасает и не вызывает тошноту — я считал результатом мастерства. Пускай же кто-нибудь другой попробует, но так, чтобы не становилось плохо — теперь ведь натурализм в моде, и в этом я усматриваю больше порнографии, чем (за одним единственным исключением) во всём Сенкевиче.

  •  

… я не очень верю, что ценности, выходящие за пределы Дюма, какой-нибудь переводчик смог бы взять из «Трилогии» и перенести в пространство другого, будь то немецкого или английского языка.

Перевод[править]

В. И. Язневич, 2009

См. также[править]