Юмористические рассказы. Книга первая (Тэффи)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Юмористические рассказы. Книга первая» — дебютный авторский сборник рассказов Тэффи. Впервые издан в 1910 году, вторая книга вышла через год.

Цитаты[править]

  •  

— Ваши ласки горят в моём организме бесконечным числом огней!

  — «Брошечка»
  •  

Актриса <…> Крутомирская заплакала и одновременно затопала ногами — из двух ролей зараз.

  — там же
  •  

— Теперь взглянем на Везувий: что может быть величественнее этой извергающейся картины приро… (<…> Не я катушки путал. Ставь следующую!) <…> Вот перед нами Пигмалион, ожививший при помощи своего вдохновения (как свинья? Зачем свинья? Вечно лезете не в ту коробку! Отложите в сторону!) гм… дивную мраморную скульптуру, которую он собственноручно высек (опять! Да я же вам сказал, отложите в сторону! Вы думаете, что если покажете свинью хвостом вперёд, то это уже будет Пигмалион) из тончайшего мрамора. Есть много чудес природы, но чудеса искусства от этого не делаются хуже.

  — «В стерео-фото-кине-мато-скопо-био-фоно и проч. — графе»
  •  

Лёшка пошёл и затосковал: никакой работы больше не придумаешь. Заглянул в барынину спальню. Там было тихо-тихо. Лампадка теплилась перед образом. Пахло духами. Лешка влез на стул, долго рассматривал гранёную розовую лампадку, истово перекрестился, затем окунул в неё палец и помаслил надо лбом волосы. Потом подошёл к туалетному столу и перенюхал по очереди все флаконы.
— Э, да что тут! Сколько ни работай, коли не на глазах, ни во что не считают. Хоть лоб прошиби.

  — «Выслужился»
  •  

Дачник — происхождения доисторического, или, уж во всяком случае, — внеисторического. Ни у одного Иловайского о нём не упоминается.
Несколько народных легенд касаются слегка этого предмета. <…>
Первый дачник пришёл с запада. Остановился около деревни Укко-Кукка, осмотрелся, промолвил «бир тринкен» и сел. И вокруг того места, куда он сел, сейчас же образовались крокетная площадка, ломберный стол и парусиновая занавеска с красной каёмочкой. Так просидел первый дачник первое лето.

  — «Дача»
  •  

Дачным часам никто не верит. Живут по поездам, по пароходам, по мороженщику и по чиновникам. Иногда, конечно, это приводит к некоторым неудобствам. Вы, например, привыкли обедать по рыжему чиновнику с кривой кокардой. Видите, что он бежит с поезда, значит — пора садиться за стол. А вдруг у чиновника винт или ещё того хуже — вечернее заседание, которое, по свидетельству его собственной жены, продолжается иногда часов до шести утра!

  — там же
  •  

Кулич положительно не удался. Кривой, с наплывшей сверху коркой, облепленный миндалинами, он был похож на старый, гнилой мухомор, разбухший от осеннего дождя. Даже воткнутая в него пышная бумажная роза не придала ему желанной стройности. Она низко свесила свою алую головку, словно рассматривая большую заплатку, украшавшую серую, чайную скатерть, и ещё более подчёркивала кособокость своего пьедестала.

  — «За стеной»
  •  

Вдали раздался грохот упавшей кочерги, визг собачонки, и в дверях показалась мощная фигура Аннушки, в ярко-красной кофте, стянутой старым офицерским поясом. Натёртые ради праздника свёклой круглые щеки соперничали колоритом с лежавшими на блюде пасхальными яйцами. Волосы грязно-серого цвета были жирно напомажены и взбиты в высокую причёску, увенчанную розеткой из гофрированной зелёной бумажки с аптечного пузырька. Скромно опустив глаза, словно стыдясь своей собственной красоты, поставила Аннушка поднос с кофейником и чашками.

  — там же
  •  

Наняли в лечебнице комнату, стали собирать вещи. Вдруг слышат — кричит прислуга истошным голосом.
Кинулись к ней, глядят, а у неё в руках барышнина карточка. Описывать карточку я не стану, хоть мне её показывали; ещё, пожалуй, подумают, что я подражаю Эдгару По. Скажу одно: мать пролежала два дня в истерике, отец подал в отставку, кухарка сделалась за повара и потребовала прибавки жалованья…
Теперь они уезжают из Петербурга, где оставляют столько тяжёлых воспоминаний… <…>
Мне выдали карточку моей знакомой, где она, почтенная старуха, начальница пансиона, была изображена с двумя парами бровей и одним лихо закрученным усом, который, впрочем, при внимательном рассмотрении через лупу оказался бахромкой от драпировки. Но я уже знала, что фотография не может быть ответственна.
Я не захотела огорчать бедную женщину и бросила карточку в Екатерининский канал.
Всё равно там рыба дохнет.

  — «Изящная светопись»
  •  

Арена «флирта мёртвого сезона» — преимущественно Летний сад.
Ходят по боковым дорожкам. Только для первого и второго rendez-vous допустима большая аллея. Далее пользоваться ей считается уже бестактным.
«Она» никогда не должна приходить на rendez-vous первая. Если же это и случится по оплошности, то нужно поскорее уйти или куда-нибудь спрятаться.
Нельзя также подходить к условленному месту прямой дорогой, так, чтобы ожидающий мог видеть вашу фигуру издали. В большинстве случаев это бывает крайне невыгодно. Кто может быть вполне ответствен за свою походку? А разные маленькие случайности вроде расшалившегося младенца, который на полном ходу ткнулся вам головой в колена или угодил мячиком в шляпу? <…>
Чиханье для флирта было бы гибельным. Но вот тут-то и может спасти вовремя сказанное: «Ах! Это нервное!»
В некоторых случаях особо интенсивного флирта даже флюс можно отнести к разряду нервных заболеваний. И вам поверят. Добросовестный флиртёр непременно поверит.

  — «К теории флирта»
  •  

— В провокаторы захотел. Нет, брат, и эта роза с шипами. Военно-полевой суд не рассуждает. Захватят тебя, братец ты мой, а революционер ты или честный провокатор, разбирать не станут. Подрыгаешь ножками.
«Нашим потом жиреют обжо-ры», — надрывается городовой.
— Тьфу! У меня даже зуб заболел! Отговорили бы его как-нибудь, что ли.
— Да как его отговоришь-то, если он в себе чувствует эдакое, значит, влечение. <…>
— Скажите ему, что порядочный шпик так же нужен отечеству, как и провокатор. <…>
«Вы жертвою пали…» — жалобно заблеял шпик.
— К чёрту! — взвизгнул жандарм и выбежал из комнаты. — Вон отсюда! — раздался в коридоре его прерывающийся, осипший от злости голос. — Мерзавцы. В провокаторы лезут, «Марсельезы» спеть не умеют. Осрамят заведение!

  — «Корсиканец»
  •  

В конторе купца Рыликова работа кипела ключом.
Бухгалтер читал газету и изредка посматривал в дверь на мелких служащих.
Те тоже старались: Михельсон чистил резинкой свои манжеты. Рябунов вздыхал и грыз ногти; конторская Мессалина — переписчица Ольга Игнатьевна — деловито стучала машинкой, но оживлённый румянец на пухло трясущихся щеках выдавал, что настукивает она приватное письмо, и к тому же любовного содержания.
Молодой Викентий Кулич, три недели тому назад поступивший к Рыликову, задумчиво чертил в счетной книге все одну и ту же фразу: «Сонечка, что же это?»
Потом украшал буквы завитушками и чертил снова.
Собственно говоря, если бы не порча деловой книги, то это занятие молодого Кулича нельзя бы было осудить, потому что Сонечка, о которой он думал, уже два месяца была его женой.
Но именно это-то обстоятельство и смущало его больше всего: он должен был, поступая на службу, выдать себя за холостого, потому что женатых Рыликов к себе не брал. <…>
Жена его была молода, ревнива и подозрительна, и потому телефонировала ему на службу по пять раз в день, справляясь о его верности.
— Если уличу, — грозила она, — повешусь и перееду к тетке в Устюжну! <…>
— Опять вас вызывают! — говорил Рябунов таким тоном, точно его оторвали от спешной и интересной работы.
Он сидел к телефону ближе всех и благословлял судьбу, отвлекавшую его хоть этим развлечением от монотонной грызни ногтей.

  — «Кулич»
  •  

— Вы думаете, что год тюрьмы сделает для вас кролика из этого льва? <…> Нет! Никогда! Он сядет львом, а выйдет стоглавой гидрой! Он обовьет, как боа констриктор, ошеломлённого врага своего, и кости административного произвола жалобно захрустят на его могучих зубах.

  — «Модный адвокат», 1907
  •  

… жил-был старик со старухой, старые-престарые, и детей у них не было.
Вот погоревал старик, погоревал, да и пошёл в лес дрова рубить.
Рубит, рубит, вдруг, откуда ни возьмись, выкатилась из лесу кобылья голова.
— Здравствуй, — говорит, — папаша! Испугался мужик, однако делать нечего.
— Какой, — говорит, — я тебе, кобылья голова, папаша!
— А такой, что веди меня к себе в избу жить. Потужил мужик, потужил, однако видит, делать нечего. Повел он кобылью голову к себе домой.
Подкатилась кобылья голова под лавку, три года жила, пила, ела, мужика папашей звала.
Как на третий год выкатилась кобылья голова из-под лавки и говорит мужику:
— Папаша, а папаша, я жениться хочу! Испугался мужик, однако делать нечего.
— На ком же ты, — спрашивает, — кобылья голова, жениться хочешь?
— А так что, — говорит, — иди ты во дворец и сватай за меня царскую дочку.
Потужил мужик, потужил, однако делать нечего. Пошёл во дворец. <…>
А во дворце-то палаты огромные, ни пером описать. Сам царь от стула до стула на тройке ездит. <…>
Потужил царь, потужил, однако видит, делать нечего. Отдал дочку за кобылью голову.

  — «Нянькина сказка про кобылью голову»
  •  

— То не хорошо, другое не хорошо. И этого нельзя делать, и того не смей. А почему нельзя — никто не говорит. <…> Кричат: «Не смей воровать!» <…> Пусть докажут. Раз мне полезно воровать… <…> Они говорят: «дураком вырастешь». Почему дурак не хорошо? Может быть, очень даже хорошо. <…>
— Я говорил, чтоб не приставали: локти на стол…
— Ага! Как же записать?.. Не хорошо — локти. Я напишу «оконечности». «Протест против запрещения класть на стол свои оконечности». Ну, дальше.
— Стоб зениться…
— Нет, врёшь, тайное равноправие!
— Ну, ладно, я соединю. «Требуем свободной любви, чтоб каждый мог жениться, и тайное равноправие полового вопроса для дам, женщин и детей». Ладно?
— Тепель пло молань.
— Ну, ладно. «Требуем переменить мораль, чтоб её совсем не было. Дурак — это хорошо».
— И воровать можно.
— «И требуем полной свободы и равноправия для воровства и кражи, и пусть всё, что не хорошо, считается хорошо».

  — «Переоценка ценностей», 1906
  •  

любовь такая птица, которая может свить себе гнездо под любым пнём.

  — «Страшный прыжок»

Жизнь и воротник[править]

  •  

… разглядывая витрину мануфактурного магазина, увидела крахмальный дамский воротник, с продернутой в него жёлтой ленточкой.
Как женщина честная, она сначала подумала: «Ещё что выдумали!» Затем зашла и купила.
Примерила дома перед зеркалом. Оказалось, что если жёлтую ленточку завязать не спереди, а сбоку, то получится нечто такое, необъяснимое, что, однако, скорее хорошо, чем дурно.
Но воротничок потребовал новую кофточку. Из старых ни одна к нему не подходила.
Олечка мучилась всю ночь, а утром пошла в Гостиный двор и купила кофточку из хозяйственных денег.
Примерила все вместе. Было хорошо, но юбка портила весь стиль. Воротник ясно и определённо требовал круглую юбку с глубокими складками.
Свободных денег больше не было. Но не останавливаться же на полпути?
Олечка заложила серебро и браслетку.
На душе у неё было беспокойно и жутко, и, когда воротничок потребовал новых башмаков, она легла в постель и проплакала весь вечер.
На другой день она ходила без часов, но в тех башмаках, которые заказал воротничок.

  •  

… Олечка смогла купить себе шляпу, пояс и перчатки, подходящие к характеру воротничка.
Следующие дни были ещё тяжелее.
Она бегала по всем родным и знакомым, лгала и выклянчивала деньги, а потом купила безобразный полосатый диван, от которого тошнило и её, и честного мужа, и старую вороватую кухарку, но которого уже несколько дней настойчиво требовал воротничок.
Она стала вести странную жизнь. Не свою. Воротничковую жизнь. А воротничок был какого-то неясного, путаного стиля, и Олечка, угождая ему, совсем сбилась с толку.
— Если ты английский и требуешь, чтоб я ела сою, то зачем же на тебе жёлтый бант? Зачем это распутство, которого я не могу понять и которое толкает меня по наклонной плоскости?
Как существо слабое и бесхарактерное, она скоро опустила руки и поплыла по течению, которым ловко управлял подлый воротник.
Она обстригла волосы, стала курить и громко хохотала, если слышала какую-нибудь двусмысленность.
Где-то, в глубине души, ещё теплилось в ней сознание всего ужаса её положения, и иногда, по ночам или даже днём, когда воротничок стирался, она рыдала и молилась, но не находила выхода.

Новый циркуляр[править]

  •  

Урядник <…> сразу приступил к делу.
— Ты — паромщик Евель Хасин?
— Ну, как же, господин урядник, вам должно быть известно…
— Что там известно? — огрызнулся урядник, точно ему почудились какие-то неприятные намёки. — Ничего нам не может быть известно пред лицом начальства. Так что вышел новый циркуляр. Еврей, значит, который имеет несимпатичное распространение в окружающей природе и опасно возбуждает жителей, того, значит, ф-фью! Облечён властью по шапке. Понял? Раз же я тебя считаю приятным и беспорядку в тебе не вижу — живи. Мне наплевать — живи.
— Господин урядник! Разве же я когда-нибудь…
— Молчи! Я теперь должен наблюдать. Два раза в неделю буду наезжать и справляться у окружающих жителей. Ежели кто что и так далее — у меня расправа коротка. Левое плечо вперёд! Ма-арш! Понял?
— А как же не понять! Я, может, ещё уже давно понял.
— Можешь идти, если нужно что похозяйничать. Я тут трубочку покурю. Мне ведь тоже некогда. Вас-то тут тридцать персон, да все в разных концах. А я один. Всех объехать дня не хватит.
Евель втянул голову в плечи, вздохнул и пошёл в хату.
— Гинда! Неси что надо, положи в дрендульку. Они торопятся.

  •  

Толстый пристав вылезал из брички. <…>
— Тебе урядник новый циркуляр читал?
— Урядники-с, читали-с…
— К-каналья! Поспел… — Он минутку подумал. –
— Ну-с, так, значит, вполне от тебя зависит вести себя так, чтобы на месте сидеть. Ты вон паром арендуешь, доход имеешь, ты должен этим дорожить. Вон и огород у тебя… Крамолу станешь разводить — к чёрту полетишь. Ежели не будешь приятен властям и вообще народу… Капусту не садишь? Мне капуста нужна. Двадцать кочанов… Терентий, пойди выбери — вон у него огород. Он ещё паршивых подсунет. Всем должен быть приятен и вполне безопасен. Понял? Если кто-нибудь заметит в тебе опасную наклонность, грозящую развращением нравов мирного населения и совращением в крамольную деятельность с нарушением государственных устоев и распространением… Это что за девчонка? Дочка? Пусть пойдёт гороху нащиплет. Мне много нужно… и распространением неприятного впечатления вследствие каких бы то ни было физических, нравственных или иных свойств… Свиней держишь? Как нет? А это что? Это чьи следы? Твои, что ли? Вон и пунька за амбарчиком.

  •  

Тройка неслась прямо на них.
Не успели лошади остановиться, как в коляске что-то загудело, зарычало… Евель ринулся вперёд.
— Кррамольники! Да я тебя в порошок изотру, мерррз… Циркуляр понимаешь?
— Ой, понимаю, — взвыл Евель. — Господин урядник объясняли, господин его превосходительство пристав объясняли… Понимаю! Ваше сиятельство! Хотел бы я так не понимать, как я понимаю!
— Молчать! Циркуляр разъяснили?
— Ой, как разъяснили! Всё до последнего кабана разъяснили…
— Что-о? Ты что себе позволяешь? Да ты знаешь ли, что, если я захочу, так от тебя мокрого места не останется. Пойди разменяй мне двадцать рублей. Живо! Бумажка за мной.
— Ваше высокое снят…
Исправник рявкнул. Евель подогнул колени и, шатаясь, поплёлся в хату.
Там уже сидела Гинда и распарывала подкладку у подола своего платья.
Евель сел рядом и ждал.
Из подкладки вылез комок грязных тряпок. Дрожащие пальцы развернули его, высыпали содержимое на колени.
— Только семнадцать рублей и восемьдесят семь копеек… Убьёт!
— Ещё капуста осталась… Может, они капусту кушают…
Евель поднял глаза к потолку и тихо заговорил.
— Боже праведный! Боже добрый и справедливый! Сделай так, чтобы они кушали капусту!..

Политика воспитывает[править]

  •  

Собрался он к нам погостить на несколько дней <…>.
Вот, видим, вылезает кто-то из вагона бочком. Лицо перепуганное, в руке паспорт. Кивнул головой.
— Дядюшка! Вы?
— Я! я! — говорит. — Только вы, миленькие, обождите, потому — я ещё не обыскался.
Пошёл прямо к кондуктору, мы за ним.
— Будьте любезны, — говорит, — укажите, где мне здесь обыскаться?
Тот глаза выпучил, молчит.
— Ваше дело, ваше дело. Я предлагал, тому есть свидетели.
Дяденька, видимо, обиделся. Мы взяли его под руки и потащили к выходу.
— Разленился народ, — ворчал он.

  •  

Стали мы его расспрашивать, как, мол, у вас там, говорят, будто бы…
— Всё вздор. Все давно вернулись к мирным занятиям.
— Однако ведь во всех газетах было…
Но он и отвечать не пожелал. Попросил меня сыграть на рояле что-нибудь церковное.
— Да я не умею.
— Ну, и очень глупо. Церковное всегда надо играть, чтоб соседи слышали. Купи хоть граммофон.
К вечеру дяденька совсем развинтился. Чуть звонок, бежит за паспортом и велит всем руки вверх поднимать.
— Дяденька, да вы не больны ли?
— Нет, миленькие, это у меня от политического воспитания. Оборотистый я стал человек. Знаю, что, где и когда требуется.
Лёг дяденька спать, а под подушку «Новое Время» положил, чтоб худые сны не снились.

  •  

Поехали мы в кассу. У дверей городовой стоит. Дяденька засуетился.
— Милый друг! Ради Бога, делай невинное лицо. Ну, что тебе стоит! Ну, ради меня, ведь я же тебе родственник!
— Да как же я могу? — удивляюсь я. — Ведь я же ни в чем не виновата.
Дядюшка так и заметался.
— Погубит! Погубит! Смейся, хоть, по крайней мере, верещи что-нибудь…
Вошли в кассу.
— Фу! — отдувался дяденька. — Вывезла кривая. Бог не без милости. Умный человек везде побывать может: и на почте, и в банке, и всегда сух из воды выйдет. Не надо только распускаться.

  •  

Запел господин на эстраде какое-то «Пробуждение весны». Дяденька весь насторожился: «А вдруг это какая-нибудь эдакая аллегория. Я лучше пойду покурю».

О сборнике[править]

  •  

… моя книга <…> очень скверна, т.к. собрана из отбросов или забытых и заброшенных в своё время вещей.[1][2]

  — Тэффи, письмо Ф. К. Сологубу, 1910
  •  

[Слава пришла ко мне после издания этой] книги рассказов, которые имели блестящий успех, так как на них отозвались сердца читателей от восьми до восьмидесяти лет.[3][4]

  — Тэффи, письмо П. Е. Ковалевскому
  •  

Правильный и изящный язык, выпуклый и отчётливый рисунок, умение несколькими словами характеризовать и внутренний мир человека, и внешнюю ситуацию выгодно выделяют юмористические рассказы Тэффи из ряда книг, перегружающих наш книжный рынок.[5][6][4]

  Владимир Кранихфельд
  •  

И всё-таки книгу Тэффи можно принять целиком, не отбрасывая даже самого ничтожного, потому что, в общем, все её рассказы — и сильные, и слабые — необходимо дополняют друг друга, и книга оставляет впечатление органической слитности.[7][4]

Примечания[править]

  1. РО ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 692. Л. 14.
  2. Э. Нитраур, С. Князев. Предисловие // Тэффи. Собрание сочинений в 3 т. Т. 1. — СПб.: РХГИ, 1999. — С. 16.
  3. Возрождение. — 1957. — № 70 (октябрь). — С. 31.
  4. 1 2 3 Д. Д. Николаев. «Жемчужина русского юмора» // Н. А. Тэффи. Юмористические рассказы. — М.: Художественная литература, 1990. — С. 10, 12. — 500000 экз.
  5. Современный Мир. — 1910. — № 9. — Отд. II. — С. 171.
  6. О. Михайлов. О Тэффи // Тэффи. Рассказы. — М.: Художественная литература, 1971. — С. 5.
  7. Современный Мир. — 1910. — № 9.