Воспоминания о путешествии в Нубию и Сирию

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Воспоминания о путешествии в Нубию и Сирию» — путевые очерки Осипа Сенковского о путешествиях 1819-1821 годов, впервые изданные в 1834-35. Продолжение очерков «Отрывки из путешествия по Египту, Нубии и верхней Эфиопии» (1821).

Эбсамбул. Нубийские сцены[править]

  •  

Величайшее моё несчастие то, что я учился географии. Три приятнейшие года жизни, посвящённые путешествиям, <…> я потерял их, ничем не насладившись, ничего не узнав, по милости одной географии, науки годной только для провинциялов, которая высасывает из предбудущего всё удовольствие. Что пользы для сердца, для воображения, для опытности, когда вы наперёд знаете, куда едете и что увидите? Путешествия сделались нынче поверкою не источником познаний… — I. Приезд путешественников (начало)

  •  

Если б тигр появился подле нашего лагеря, если б крокодил кому-либо из нас откусил ногу, если б толпа хищных бешариев[1] прискакала из пустыни ночевать вместе с нами, и тогда, я думаю мы бы не были так встревожены, как неожиданным открытием посреди себя, в нубийском песке, молодой итальянки, для которой воображение каждаго тайно создавало у себя идеал красоты по своему вкусу… — II. Посещение храма. Пикник. Лотерея

Воспоминания о Сирии[править]

I. Затмение солнца[править]

  •  

Прошедши цветущую молодость скорыми шагами, оборотитесь назад и окиньте взором длинную полосу жизни, которую вы оставили за собою: увидите её, подобно посеву, по которому проскакал грозный неприятельский отряд, избитою, устланною изломанными, засохшими стеблями впечатлений. Некоторые из них, осиротевшие соломинки, ещё торчат на этом разоренном поле, кажутся будто покрыты листьями, и полуразрушившийся цветок там и сям колеблется на одиноком стебельке, не затоптанном в песок прошедшего. Вы некогда промчались мимо их, а почти их и не приметили. Случай сохранил их на корне; но тот же ветер, знойный и порывистый, который гнал вас перед собою, раздувая ваше сердце, иссушил их, лишил сока и цвета. Вы хотели б вознаградить прежнюю невнимательность и насладиться теперь тем, что не успели и разглядеть тогда: вы коснулись их мыслию — и они мгновенно рассыпались в прах.

  •  

Исчерпав в несколько дней мудрость бедной обители, я отправлялся далее искать новых упражнений и разделять с другими отшельниками блюдо варенной в деревянном масле чечевицы. Так провёл я шесть или семь месяцев, пока неумеренное напряжение умственных и телесных сил, грубая и нездоровая пища, усталость и лишения всякого рода не остановили моей пылкости опасною болезнею, которая заронила в мою грудь зародыш постоянного страдания, — быть может, преждевременной смерти. <…>
Я люблю и теперь взбираться мыслию по этим отвесным утесам восточной Швейцарии, на которых рука трудолюбивого Сирийца иссекла бесчисленные уступы, сделав из них лестницу, ведущую на небо, и куда из пропастей принесла она землю, питающую ряды стройных шелковичных дерев и виноградных лоз, обвешанных огромными гроздами, или скромный ячмень. Люблю переноситься на этот нагой и съёженный гранит, как бы преграждающий вселенную чёрною грудью своею, вспаханный человеком от подошвы до самых облаков, из любви к независимости, из ненависти к кровавому притеснителю. <…> Взойдите пять или шесть тысяч футов над поверхностью моря, и вы подлинно очутились в другом мире; вы принимаете в вашу грудь тонкую жидкость, совершенно различную от грубого воздуха, которым дышали на равнине; кровь течет в вас иначе, иначе бьётся сердце, новый ряд чувствований и мыслей развертывается перед вами и окружает вас новыми понятиями, и душа поистине столько же облагораживается на вершинах земли, сколько и на первых высотах общества. Вы, кажется, не принадлежите к вашей планете, превращаетесь в бесплотный разум, повешенный, подобно звезде, в бесконечном пространстве, мерцающий где-то высоко слабым, но собственным блеском и едва примечающий эту отдаленную мрачную пещеру пошлых страстей и ничтожной гордости вашего племени. Человек исчез в бездне; его дороги, сады, украшения попираемой им почвы слились с серым туманом, образующим тину воздушного океана; его огромные памятники являются вам черною, почти неприметною точкою; его пышные, многолюдные города принимают вид ничтожных муравейников: вам хочется поставить их под микроскоп, чтоб открыть смышлёность, нравы и работы обитающего на нём насекомого и обогатить энтомологию новою главою о муравье-человеке. Вы не в силах поверить, чтобы в этих кучках склеенного песку, утолших в слое грязной мглы, могли обитать величие, надменность, слава, и готовы воскликнуть: нет! там их и быть не может!.. Не то слава и величие должны быть также известны в улье и в муравейнике, а в обширных чертогах африканского муравья, ведущего войны, грабящего собственность других червей и порабощающего побеждённых, и подавно!

  •  

Шейхи и значительнейшие жители из среднего сословия находили меня очень знающим в искусстве «шить и пороть», то есть государственного управления; монахини ордена св. Терезии, с которыми почтенный епископ Сук-эль-кебира <…> меня познакомил и благословил на ежедневную беседу, даже на каламбуры, были крайне довольны моими сведениями о туалете европейских женщин; но монахи скоро возымели обо мне весьма дурное мнение по случаю одного рассуждения в обществе, одушевлённом золотистою влагою вин-д'оро, где я стал доказывать, что земля обращается около солнца. Несмотря на покровительство моего приятеля, епископа, который защищал меня всеми силами, и на громкое одобрение знаменитого шейха Бешары, толстого и весёлого пьяницы, представлявшегося вольнодумцем и находившего забавным, по духу противоречия, верить, что солнце не обращается вокруг земли, когда оно, очевидно, обращается, я приметил, что некоторые монахи, особенно один, подозрительной нравственности и выдававший себя за астролога, стараются провозгласить меня еретиком.

II. Преступные любовники[править]

  •  

Я ехал из Джезира в Дейр-эль-Камар. Всю ночь пробирались мы узкими тропинками по краям пропастей, заваленных мраком, в глуби которого гремело глухое эхо потоков. Над головою стояли всюду черные массы гранита, которым ночь придавала размер необъятности. Тёмный, мглистый занавес был закинут через их вершины и плотно закрывал обломок неба, оправленный их рамою, не оставляя скважины ни для одной звезды. Страх и смелость бесполезны в подобном положении; воображение легко представляет себе опасности, которыми должен быть окружен каждый наш шаг, когда путешественник уподобляется мухе, ползущей по отвесной стене, но глаз не участвует в их измерении, и потому их присутствие можно сравнить с грезами страшного сна. Надобно безусловно положиться на опытность своего мула: тут человек перестает быть собою и вполне сродняется со скотиною, которая несёт его на своей спине; он уступает ей свою мысль и волю и почти через неё только и чувствует. Не смея сделать никакого движения, ни управлять ею, он бессилен, он совершенно в её распоряжении. О мулы! О ослы! Если б вы знали, как человек унижается тогда перед вами! Мудрый и благородный Платон готов быть бесстыднейшим льстецом своего осла, чтоб только осёл благоволил осторожно спуститься с ним с крутизны, подле которой лежит бездна. Но когда вынесешь великого мужа на равнину, берегись, Платонов осёл, плети благородного философа! По миновании опасности ты почувствуешь все превосходство ума нашего перед твоим и узнаешь наши понятия о благодарности.

  •  

— Дочь его, лет двенадцати и премилая собою — глаза большие, вот как мой кулак…

Примечания[править]

  1. Племени бедуинов.