Перейти к содержанию

Как следует писать историю

Материал из Викицитатника
Как следует писать историю
Статья в Википедии

«Как следует писать историю» (др.-греч. Πῶς δεῖ Ἱστορίαν συγγράφειν) — трактат Лукиана, написанный, вероятно, около 164 года, в конце завоевательной Римско-парфянской войны. Придворные историки поспешили восславить победу и старались превзойти друг друга в лести и похвалах римским полководцам и императорам, не утруждаясь изучением событий и их достоверностью. Сочинение носит эстетический и литературно-критический характер и не является лишь размышлениями о труде историка. Важность поставленной цели настроила Лукиана на серьёзный лад с долей иронии, он развил мысли Фукидида, требовавшего от историографа объективности в расчёте на оценку потомков[1].

Цитаты[править]

  •  

1. Говорят, <…> что абдеритов ещё в правление Лисимаха постигла вот какая болезнь: сначала все поголовно заболели, началась сильная и упорная лихорадка; на седьмой день у одних пошла обильная кровь из носу, а у других выступил пот, тоже обильный, который прекратил лихорадку, но привёл их умы в какое-то смехотворное состояние. Все абдериты помешались на трагедии и стали произносить ямбы и громко кричать, чаще же всего исполняли монологи Еврипидовой Андромеды, чередуя их с речью Персея. Город полон был людьми, которые на седьмой день лихорадки стали трагиками. <…>
Это продолжалось долгое время, пока зима и наступивший сильный холод не прекратили их бреда. Виновником подобного случая был, как мне кажется, знаменитый в то время трагик Архелай, который среди лета, в сильную жару, так играл перед ними роль Андромеды, что от этого представления большинство пришло в лихорадочное состояние, а после прекращения болезни все помешались на трагедии.
2. <…> можно сказать, что тогдашняя болезнь абдеритов постигла и теперь большинство образованных людей. Они, правда, не декламируют трагедий, — было бы меньшим безумием, если бы они помешались на чужих ямбах, и притом недурных, — но с тех пор, как начались теперешние события, война с варварами, поражение в Армении и постоянные победы, нет человека, который бы не писал истории; больше того, все у нас стали Фукидидами, Геродотами и Ксенофонтами, так что, по-видимому, верно было сказано, что «война — мать всего»[2], если одним движением произвела столько историков.

  •  

4. Я <…> могу безопасно принять участие в войне, находясь сам вне обстрела. Я буду благоразумно держаться вдали от «этого дыма и волнения»[3][1] и забот, с которыми сопряжено писание истории; вместо этого я предложу историкам небольшое наставление и несколько советов, чтобы и мне принять участие в их постройке; хоть на ней и не будет стоять моего имени; но всё-таки концом пальцев и я коснусь глины.
5. Правда, большинство думает, что не надо никаких наставлений в этом деле, так же как не надо уменья для того, чтобы ходить, смотреть или есть, и считает, что писать историю — дело совсем легкое, простое и доступное каждому, кто только может изложить всё, что ему придёт в голову. <…> Я знаю, что обращу немногих из историков, а некоторым покажусь даже докучливым, особенно тем, история которых уже окончена и издана. Если историки встретили похвалу со стороны слушателей, то просто безумно надеяться, будто они переделают или напишут заново что-либо из того, что раз получило утверждение и как бы покоится в царских чертогах. Однако не лишним будет обратиться с речью к ним, чтобы, если когда-либо возникнет новая война, у кельтов с гетами или у индов с бактрийцами, — ведь с нами уж, конечно, никто не решится воевать после того, как все покорены, — историки могли бы лучше строить своё здание, пользуясь установленным образцом, если, конечно, он покажется им правильным; если же нет, пусть они мерят той же меркой, как теперь; врач не будет очень огорчен, если все абдериты станут добровольно декламировать «Андромеду».
6. Так как всякие советы преследуют двойную задачу: учат одно выбирать, а другого избегать, — скажем сначала, чего должен избегать пишущий историю и от чего прежде всего должен освободиться, а затем — что он должен желать, чтобы не уклониться от прямого и кратчайшего пути. <…> Те погрешности, которые свойственны всякой прозе, — погрешности в языке, в плане, в мыслях, происходящие вообще от недостатка техники, — было бы слишком долго перечислять, и это не относится к нашей задаче.

  •  

7. … большинство историков, пренебрегая описанием событий, останавливается на восхвалениях начальников и полководцев, вознося своих до небес, а враждебных неумеренно унижая. При этом они забывают, что разграничивает и отделяет историю от похвального слова не узкая полоса, а огромная стена, стоящая между ними, или, употребляя выражение музыкантов, они отстоят друг от друга на две октавы; хвалитель заботится только об одном: как можно выше превознести хвалимого и доставить ему удовольствие, хотя бы этой цели возможно было достигнуть только путём лжи; история же не выносит никакой, даже случайной и незначительной, лжи, подобно тому как, по словам врачей, дыхательное горло не выносит, чтобы в него что-нибудь попало. <…>
8. Чем же окажется история, если она будет применять подобную лесть, как не прозаической поэзией? При этом она будет лишена поэтической звучности, а выдумки, не скрашиваемые стихом, станут ещё более бросаться в глаза. Да, это большой — вернее, огромный недостаток, если кто не умеет отличать историю от поэзии и начнёт вносить в историю принадлежащие поэзии украшения, мифы и похвальные речи и свойственные им преувеличения. Это всё равно, как если бы кто-нибудь одного из лучших атлетов, точно выточенных из дуба, нарядил в пурпуровое платье, снабдил украшениями гетер и стал румянить и белить ему лицо; каким смешным, о Геракл, он сделал бы его, опозорив подобным нарядом!
9. Я не хочу этим сказать, чтобы нельзя было иногда и похвалить в истории, но похвала должна быть уместна, и в ней должна соблюдаться мера, чтобы она не была неприятна будущим читателям <…>. Те же, которые думают, что правильно делить историю надвое—на приятное и полезное, и вследствие этого вносят в неё также и похвальные речи как нечто приятное и радующее читателя, — ты сам видишь, насколько они ошибаются. Прежде всего — это противопоставление ложное: у истории одна задача и цель — полезное, а оно может вытекать только из истины. Что же касается приятного, то, конечно, лучше, если и оно будет сопутствовать, как красота борцу, но если её и не окажется, всё же ничто не помешает знаменитому Никострату, сыну Исидота, считаться преемником Геракла, раз он сильнее всех своих противников, хотя бы он был и безобразен на вид и хотя бы с ним боролся красавец Алкей из Милета[4][1], как говорят, его любимец. Так и история: если в ней случайно окажется изящество, — она привлечёт к себе многих поклонников, но если даже в ней будет хорошо выполнена только её собственная задача, то есть обнаружение истины, — ей нечего заботиться о красоте.
10. Заслуживает упоминания также то, что баснословные рассказы вовсе не служат украшением для истории, а похвалы являются вещью обоюдоострой, если, конечно, ты имеешь в виду не толпу всякого сброда, а людей, слушающих, как строгие судьи, пожалуй даже как сикофанты, от которых ничто не ускользнёт, так как взор их острее, чем у Аргуса, и они видят всеми частями тела: каждое слово они взвешивают, как менялы монету, и все поддельное сейчас же отбрасывают, а берут себе только подлинное, настоящее и чисто отчеканенное. Только с такими слушателями обязан считаться пишущий, а на всех остальных не должен обращать внимания, как бы они ни рассыпались в похвалах. Если же ты, пренебрегая первыми, будешь подслащивать историю баснями и похвалами и другого рода приманками, — ты сделаешь её подобной Гераклу, каким он был в Лидии: ведь ты, конечно, видел где-нибудь на картине его в рабстве у Омфалы, одетого а странную одежду; у Омфалы накинута на плечи львиная шкура, а в руке она держит палицу, точно она — Геракл: он же, в шафрановой и пурпуровой одежде, чешет шерсть, и Омфала бьёт его сандалией. <…>
11. Уж я не говорю о том, что похвала приятна только тому, кого хвалят, остальным же она надоедает, особенно если в ней есть чрезмерные преувеличения, — а такой похвала бывает у большинства писателей, так как они ищут одобрения со стороны хвалимых и посвящают ей так много времени, что лесть становится всем очевидной. <…>
12. Таким образом, они не достигают даже того, к чему более всего стремятся; напротив, те, кого они хвалят, особенно если это люди мужественного образа мыслей, — ненавидят их и справедливо отворачиваются от них, как от льстецов. <…>
13. Пожалуй, только совершенно безрассудный человек станет радоваться подобным похвалам, которые можно сейчас же изобличить. Так безобразные люди, и в особенности женщины, приказывают художникам писать их как можно более красивыми: они думают, что станут лучше, если художник расцветит их румянцем и примешает к краске побольше белил. Таково большинство историков: они заботятся каждый о сегодняшнем дне и о пользе, которую надеются извлечь из истории, <…> а в глазах будущих поколений они своими преувеличениями ставят под сомнение весь труд историков.

  •  

16. [Один] составил в своём сочинении сухой перечень событий, вполне прозаический и низкого стиля, какой мог бы написать любой воин, записывая происшествия каждого дня, или какой-нибудь плотник или торговец, следующий за войском. Но этот автор по крайней мере был скромен, — из его труда сразу видно, кто он такой; при этом он сделал подготовительную работу для какого-нибудь другого образованного человека, который сумеет взяться за написание настоящей истории. Я осуждаю его только за то, что он озаглавил свои книги высокопарно, в полном противоречии с характером его сочинения: «Каллиморфа, врача шестой когорты копьеносцев, парфянские истории», и каждую историю пронумеровал. Кроме того, он написал в высшей степени бессодержательное предисловие, в котором рассуждает таким образом: врачу свойственно писать истории, так как Асклепий — сын Аполлона, а Аполлон — предводитель муз и родоначальник всякой образованности. При этом, начав писать на ионическом наречии, не знаю зачем, он вдруг переходит на общеэллинское…

  •  

19. Следующий, прославленный за своё красноречие, похож на Фукидида или немного лучше его. Обо всех городах и горах, равнинах и реках он дал подробные разъяснения — для пущей ясности и для прочности усвоения, как он думал; но пусть лучше бог обратит эти бедствия на головы врагов. В его описании было больше холода, чем в каспийском снеге или в кельтском льду. Описание щита императора едва уместилось в целую книгу <…>. Но это ещё ничто по сравнению с тем, сколько тысяч слов потребовалось для описания штанов Вологеза и узды его лошади, для волос Хосроя[5], когда он переплывал Тигр, и того, в какую пещеру он бежал, и как плющ, мирт и лавр сплели свои ветви и совершенно скрыли его в своей тени. Суди сам, насколько это всё входит в задачи истории: без этого о тогдашних событиях мы бы ничего не узнали.
20. Бессильные создать что-нибудь полезное, не зная, что надо говорить, такие историки обращаются к подобным описаниям местностей и пещер; когда же они наталкиваются на крупные события, становятся похожими на разбогатевшего раба, только что получившего наследство от своего господина и не умеющего ни накинуть как следует плащ, ни порядочно есть: когда на столе птица, свинина и зайцы, он наедается варёными овощами или солёной рыбой так, что готов лопнуть. Историк, о котором я начал говорить, описывает также совершенно невероятные раны и небывалую смерть: один у него немедленно умирает от ранения в большой палец на ноге и от крика полководца Приска[1] двадцать семь воинов падают, потеряв сознание. А относительно числа убитых он врал, противореча даже донесениям военачальников. Например, у Европа, по его словам, врагов погибло 370 206 человек, а римлян — только двое и девять было ранено. Не знаю, как здравомыслящий человек может этому поверить.

  •  

22. А как оценить <…> тех, которые употребляют в историческом сочинении поэтические выражения и <…> среди этого вдруг вводят такие дешёвые и простонародные, даже нищенские обороты, как: «Начальник лагеря написал господину» <…>. Таким образом, их работа напоминает трагического актера, у которого на одной ноге котурн, а на другой — сандалия.
23. А то ещё встречаешь других, тех, что пишут предисловия в блестящем, высоком стиле и делают их излишне длинными, так что готовишься услышать после этого чудеса; главная же часть сочинения оказывается у них маленькой и невзрачной, и вся книга напоминает ребёнка, скажем Эрота, в шутку надевшего огромную маску Геракла или Титана. <…> В таких историках, которые не задумались бы, пожалуй, приставить голову Родосского колосса к телу карлика, недостатка нет; другие, напротив, выводят безголовые тела и ссылаются при этом как на своего союзника на Ксенофонта, который начал так[1]: «У Дария и Парисатиды было двое детей», и на многих других из старых историков. Но они не знают, что бывают предисловия, которых многие не замечают…

  •  

26. Поскольку Фукидид написал надгробную речь в честь первых из павших на описанной им войне[6][1], [один] историк нашёл нужным напутствовать Севериана в могилу; ведь все историки состязаются с Фукидидом <…>. Похоронив великолепным образом Севериана, он выводит на могилу какого-то центуриона Афрания Силона, соперника Перикла, который говорил так долго и такие вещи, что <…> я плакал от смеха, особенно когда к концу речи оратор Афраний со слезами и болезненными воплями стал вспоминать щедрые пиры и попойки, а затем присовокупил совершенно аянтовскую концовку: выхватил меч и благородно, как и подобало Афранию, на глазах у всех, убил себя на могиле, — и действительно, <…> он вполне заслужил смерть на том месте, где произнёс такую речь.
Видя это, как он говорит, все присутствующие восхищались и восхваляли Афрания. Я же, осуждая его за то, что он вспоминал чуть ли не похлёбки и посуду и плакал при мысли о кренделях, осудил его ещё более за то, что он умер, не убив сначала автора всей этой трагедии.

  •  

27. Есть люди, которые пропускают или только бегло упоминают крупные и достойные памяти события и, вследствие неумения или недостатка вкуса не зная, о чём надо говорить и о чём молчать, останавливаются на мелочах, долго и тщательно описывая их; они поступают подобно тому, кто в Олимпии не смотрел бы на всю величественную и замечательную красоту храма Зевса Олимпийского изображения Зевса, <…> а стал бы удивляться хорошей и тонкой отделке подножия и соразмерности основания и всё это тщательно описывал.
28. Я, например, слышал, как один историк упомянул о битве при Европе менее чем в семи строках, но зато потратил двадцать или ещё более того мер воды[7][1] на пустой и не имеющий никакого отношения к делу рассказ о том, как какой-то всадник, мавр, по имени Мавсак, блуждал по горам, ища воды, чтобы напиться, и встретил несколько сирийских земледельцев за завтраком. <…>
Затем следуют длинные рассказы и отступления о том, как он охотился в Мавретании

  •  

33. Кто-нибудь может сказать: теперь для тебя почва хорошо расчищена, все шипы уничтожены, терновник вырублен, чужие обломки унесены, и если были где-либо неровности — они сглажены, поэтому построй теперь что-нибудь и сам с целью доказать, что ты умеешь не только разрушать чужое, но и сам можешь придумать дельное, над чем никто, даже сам Мом, не в состоянии будет посмеяться.
34. Итак, я утверждаю, что желающий написать хорошую книгу по истории должен с самого начала обладать двумя основными достоинствами: государственным чутьём и уменьем излагать; первому нельзя научиться, — оно является даром природы; второе достигается в значительной степени упражнением, непрерывным трудом и подражанием древним. Ни то, ни другое не требует никакой теории и не нуждается в моих советах. <…>
35. Мы не утверждаем, что изобрели теорию того великого и трудного дела, не говорим каждому встречному, что сделаем из него историка, но обещаем только человеку умному от природы и искусному в речах указать несколько верных путей, пользуясь которыми, — конечно, если они покажутся ему верными, — он скорее и легче достигнет цели.

  •  

39. … вообще у [историка] может быть только одно верное мерило: считаться не с теперешними слушателями, а с теми, кто впоследствии будет читать его книги. <…>
41. Итак, да будет мой историк таков: бесстрашен, неподкупен, независим как говорит комический писатель[8][1], смокву смоквой, а корыто — корытом, <…> чужестранец, пока он пишет свой труд, не имеющий родины, не знающий никакого закона, кроме самого себя, не имеющий над собой никакого владыки, не мечущийся во все стороны в зависимости от чужого мнения, но описывающий то, что есть на самом деле.
42. Ведь Фукидид дал этому прекрасное определение, <…> что высшее достоинство состоит в том, чтобы писать для вечности, а не в погоне за популярностью у современников, не в том оно, чтобы наслаждаться баснями, но в том, чтобы передать потомкам правдивый рассказ о событиях[9][10].

  •  

45. Характер историка пусть не будет чужд поэзии, но соприкасается с нею, поскольку историческое сочинение предполагает велеречивость к возвышенность, в особенности когда речь заходит о военном строе, о битвах и морских сражениях; историк нуждается тогда как бы в дуновении поэтического ветра, попутного для его корабля, который будет гордо нести его по гребням волн. Язык же историка всё-таки пусть не возносится над землей; красота и величие предмета должны его возвышать и как можно более уподоблять себе, но он не должен искать необычных выражений и некстати вдохновляться, — иначе ему грозит большая опасность выйти из колеи и быть унесённым в безумной поэтической пляске. Таким образом, надо повиноваться узде и быть сдержанным…

  •  

50. Всему автор должен знать меру, чтобы рассказ не надоел, чтобы он не был безвкусным или игривым; историк должен уметь с легкостью оборвать повествование, должен переходить с места на место, если происходят важные события, и снова возвращаться, если дело этого требует. <…>
51. Но важнее всего, чтобы ум историка походил на зеркало, чистое, блестящее и правильно отшлифованное: какими оно принимает образы вещей, такими должно и отражать, ничего не показывая искривлённым, или неправильно окрашенным, или изменённым. <…>
Таким образом, историк должен обдумывать не что сказать, но как сказать. Вообще надо считать, что историк должен походить на Фидия и Праксителя <…> или на кого-либо другого из художников, так как и они не создавали золота, или серебра, или слоновой кости, или другого материала: он уже существовал и имелся налицо, добываемый <…>. Искусство состояло в том, чтобы должным образом использовать материал. Такова приблизительно и задача историка: хорошо распределить события и возможно более отчётливо их передать.

  •  

52. Когда уже всё подготовлено, историк может начать иногда и без особого предисловия, если он не чувствует особой потребности подготовить к главной части: по существу, у него и тогда будет предисловие, разъясняющее, что́ он будет говорить.
53. Если же историк пишет предисловие, — в него должны входить две вещи, а не три, как у ораторов: не взывая к благосклонности слушателей, пусть он возбуждает в них только внимание и любознательность. Они будут внимательны, если автор укажет, что будет говорить о вещах важных, или необходимых, или близких им, или полезных; а доступным и ясным он сделает дальнейшее изложение, указывая заранее причины и выдвигая главнейшие события.

  •  

56. Прежде всего полезна краткость, особенно если нет недостатка в сведениях; и её надо достигать не столько сокращением числа слов, сколько данных. Я хочу этим сказать, что надо упоминать вскользь мелочи и менее важное, зато достаточно долго останавливаться на крупном; многое можно даже совсем пропустить. Ведь когда ты угощаешь друзей и у тебя всё приготовлено, не станешь ты среди пирогов, птиц, вепрей, зайцев, грудинки и всевозможных блюд подавать также солёную рыбу и варёные овощи потому только, что и это приготовлено, — ты пренебрежёшь этими дешёвыми вещами.
57. Всего более надо проявлять сдержанность в отношении гор, стен или рек, чтобы не казалось, что ты, между прочим, хочешь выказать, и притом очень некстати, твоё искусство в речи и, забывая об истории, занимаешься тем, что тебе ближе, <…> вдохновенный Гомер поступал так же, несмотря на то, что был поэт <…>. Посмотри, как Фукидид, умеренно пользуясь этим литературным приёмом, кратко описывает какую-нибудь машину, или способ осады <…> и сейчас же переходит к другому, хотя описываемое близко относится к делу и полезно. Правда, в описании чумы он может показаться многоречивым, но всмотрись в суть дела — и ты увидишь его краткость: самый предмет своею важностью как бы задерживает его стремление вперёд.

  •  

61. … работай, имея в виду будущее, пиши лучше для последующих поколений и от них добивайся награды за свой труд[10], чтобы и о тебе говорили: «Это действительно был свободный человек, <…> и во всём, что он говорил, заключается правда». Вот что разумный человек поставит выше всех предметов стремлений, которые так недолговечны.
62. Посмотрите, как поступил книдский архитектор: построил величайшее и прекраснейшее сооружение — маяк на Фаросе, <…> внутри на камнях написал собственное имя, а затем, покрыв его известью, написал поверх имя тогдашнего царя, предвидя, как это и случилось, что оно очень скоро упадёт вместе со штукатуркой и обнаружится надпись: «Сострат, сын Дексифона, книдиец, богам спасителям во здравие мореплавателей». Он считался не со своим временем, а с вечностью, пока будет стоять маяк — произведение его искусства.

Перевод[править]

С. В. Толстая, 1935

Примечания[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 И. Нахов, Ю. Шульц. Комментарии // Лукиан. Избранное. — М.: Гослитиздат, 1962.
  2. Парафраз из 53-го фрагмента «О природе» Гераклита.
  3. «Одиссея» (XII, 219).
  4. Упомянут только в этом трактате.
  5. Парфянского полководца.
  6. Эту речь произнёс у него (II, 34-36) Перикл над телами павших в битвах со спартанцами афинян.
  7. В судах ораторам отводился регламент, измеряемый водяными часами (клепсидрой). Указанное здесь время превосходит все вероятные нормы.
  8. Имя его неизвестно. Возможно, Аристофан.
  9. Парафраз из его «Истории» (I, 22, 4).
  10. 1 2 Лукиан из Самосаты // Большой словарь цитат и крылатых выражений / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо, 2011.