Метро 2033

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Логотип Википедии
В Википедии есть статья

«Метро́ 2033» — постапокалиптический роман Дмитрия Глуховского, описывающий жизнь людей в московском метро после ядерной войны на Земле.

Цитаты[править]

  •  

Тот, у кого хватит храбрости и терпения всю жизнь вглядываться во мрак, первым увидит в нем проблеск света.

  — Хан
  •  

Боже, какой прекрасный мир мы загубили…

  — Михаил Порфирьевич
  •  

Хантер? Нерусская какая-то фамилия… — нахмурился Пётр Андреевич.

  — Пётр Андреевич
  •  

Никогда не рассуждай чересчур много о праве сильного. Ты слишком слаб для этого

  — Хан
  •  

— Я Бурбон. А тебя как звать? — продолжал интересоваться мужик.
— Бурбон? — удивился Артем. — Почему это? Это не король такой был?
— Нет, пацан. Это был такой типа спирт. Огненная, понимаешь вода. Очень настроение поднимает, говорят. Так как тебя там?..
— Артем.

  — Бурбон и Артём
  •  

— А тут всегда так…темно? — спросил Артем, испуганно чувствуя, что его слова прозвучали совсем уж тихо, словно ему заложило уши.
— Темно? Тут — всегда. Везде темно. Грядет…великая тьма, и…окутает она мир, и будет…властвовать вечно, — делая странные паузы, откликнулся Бурбон.

  — Бурбон и Артём
  •  

Любая вера служила человеку только посохом, который поддерживал, не давая оступиться и помогая подняться на ноги, если люди всё же спотыкались и падали. Когда Артём был маленьким, его рассмешила история отчима про то, как обезьяна взяла палку в руки и стала человеком. С тех пор, видно, смышлённая макака уже не выпускала этой палки из рук, из-за чего так и не распрямилась до конца.

  — Артём

  •  

— Готовы ли Вы товарищ Артём, перед лицом нашей бригады, спасших Вам жизнь, поклясться, что не планируете своим заданием нанести ущерб делу революции? — сурово спросил он.
— Клянусь, — с готовностью ответил Артём. Делу революции он никакого вреда причинять не собирался, были дела и поважнее

  — товарищ Русаков
  •  

— Да, чудесное место — Полис, да только как теперь туда пробраться? К тому же, я слышал, что в Совете теперь власть опять перешла к военным…
— В каком Совете? — приподнял брови Артём.
— Ну как же? Полис управляется Советом, из самых авторитетных людей. А там, знаете, самые авторитетные люди — либо библиотекари, либо военные. Ну уж про Библиотеку вы точно знаете, рассказывать смысла не имеет, но вот другой вход Полиса когда-то находился прямо в здании Министерства Обороны, насколько я помню, или, во всяком случае, оно было где-то рядом, и часть генералитета успела тогда эвакуироваться. В самом начале захватили всю власть, Полисом довольно долго правила этакая, знаете, хунта. Но людям отчего-то не очень по нраву пришлось их правление, беспорядки были, довольно кровопролитные, но это ещё давно, задолго до войны с красными. Тогда они пошли на уступки, был создан этот самый Совет. И так получилось, что в нём образовалось две фракции — библиотекари и военные. Странное, конечно, сочетание, знаете, военные вряд ли много живых библиотекарей в своей прежней жизни встречали. А тут так уж сложилось. И между этими фракциями вечная грызня, само собой разумеется, то одни берут верх, то другие. Когда война шла с красными, оборона была важнее, чем культура, и у военных был перевес. Началась мирная жизнь — опять к библиотекарям силы вернулись. И так у них, понимаете, всё время, как маятник. Сейчас вот, довелось слышать, у военных позиции крепче, и там опять дисциплину наводят, знаете, комендантский час, ну и прочие радости жизни, — тихо улыбнулся Михаил Порфирьевич. — И в конце-концов, пройти туда теперь не проще, чем до Изумрудного Города добраться… Это мы так Университет между собой называем, и те станции, что с ним рядом, в шутку…

  — Михаил Порфирьевич
  •  

— Ну и как тебе оно — жизнь без смысла? — Артём постарался задать этот вопрос иронично.
— Как это без смысла? У меня он есть — тот же, что и у всех. И вообще, эти поиски смысла жизни обычно на период полового созревания приходятся. Это у тебя, кажется, что—то затянулось.

  — Ульман и Артём

  •  

— Интересно, а Кремль видно, когда к Библиотеке поднимаешься? — сказал он в пустоту, потому что Данила уже начинал посапывать.
— Конечно видно. Только на него смотреть нельзя. Затягивает, — пробормотал тот.
— То есть как — затягивает?
Данила приподнялся на локте, и его недовольно наморщенное лицо попало в желтое пятно света.
— Сталкеры говорят, что никогда нельзя на Кремль смотреть, когда выходишь. Особенно на звезды на башнях. Как глянешь — так глаз уже не оторвать. А если подольше посмотришь — туда затягивать начинает, даром что все ворота открытые стоят. Поэтому в Великую Библиотеку сталкеры поодиночке никогда не поднимаются. Если один случайно заглядится на Кремль — его другой сразу в чувство приведет.
— А внутри Кремля что? — сглотнув, прошептал Артем.
— Никто не знает, потому что туда только входят, а обратно никто еще не возвращался.

  — Данила и Артём
  •  

— Ну и как? — поинтересовался Артем. — Ничего хорошего. Бампер оторвали и чуть колесо не прогрызли, прямо на ходу.

  — Артём и Павел
  •  

— Тысяча — что? Один, два, три? Сколько? Тысяча?
— У тебя десять пальцев на руках. И у Шарапа десять пальцев… Нет, у Шарапа двенадцать… не годится. Скажем, у Грома десять пальцев. Если взять тебя, Грома и еще людей, чтобы всех вместе было столько, сколько у тебя пальцев, то у всех у них будет десять раз по десять. Это сто. А тысяча — это когда десять раз по сто.

  •  

Рядом с ним в луже крови лежал ничком мёртвый дикарь, и после смерти сжимающий в руке свою плевательную трубку.
— Проход охранял, — тихо отозвался Ульман на вопросительный взгляд Артёма. — Но заснул. Не ждал, наверное, что с этой стороны кто-то полезет. Ухом на люк лёг и заснул.
— Ты его… во сне? — уточнил Артём.
— А что? Не по-рыцарски? — фыркнул тот. — Ничего, будет знать, как при исполнении спать. И потом, он всё равно плохим человеком был — священный день не соблюдал. Было же сказано — в туннели не соваться.

  •  

— Артём, что ты там хотел? Только мох не бери, от него в кишечнике Четвёртая мировая начинается.
Женщина осуждающе покосилась на него. В руке у неё было всего два патрона, которых, судя по ценникам, хватало как раз только на мох. Заметив, что Артём смотрит на её скромный капитал, женщина спрятала кулак за спину.
— Нечего здесь! — злобно огрызнулась она. — Сам покупать не собираешься, так и вали отсюда! Не все миллионеры! Чего пялишься?
Артём хотел было ответить, но засмотрелся на её сына. Тот был очень похож на Олега — такие же бесцветные хрупкие волосы, красноватые глаза, вздёрнутый нос. Мальчик взял большой палец в рот и стеснительно улыбнулся Артёму, глядя на него чуть исподлобья.
Тот почувствовал, как помимо его воли губы расползаются в улыбке, а глаза набухают слезами. Женщина перехватила его взгляд и взбеленилась.
— Извращенцы лешие! — сверкая глазами, взвизгнула она. — Пойдём, Коленька, сынок, домой! — она потащила мальчика за руку.
— Подождите! Постойте!
Артём выдавил из запасного рожка своего автомата несколько патронов и, догнав женщину, отдал их ей.
— Вот… Это вам. Коле вашему.
Та недоверчиво взглянула на него, потом её рот презрительно скривился.
— Что же ты думаешь, за пять патронов такое можно? Чтобы своего ребёнка?!
Артём не сразу понял, что она имела в виду. Наконец до него дошло, и он раскрыл было рот, чтобы начать оправдываться, но так и не смог ничего выдавить, а просто стоял, хлопая глазами. Женщина, довольная произведённым эффектом, сменила гнев на милость.
— Ладно уж! Двадцать патронов за полчаса.

  •  

Разница между ними была в том, что путешествие по метро заставило Артёма увидеть мир словно сквозь многогранную призму, а Ульмана его суровая жизнь научила глядеть на вещи просто: через прицел снайперской винтовки.

  •  

— А почему так странно сиденья расположены, в разные стороны? Неудобно ведь, — спросил Артём у своей соседки, крепкой бабки лет шестидесяти в дырявом шерстяном платке.
— А как же? — всплеснула руками та. — Что же ты, туннель без присмотру оставишь? Легкомысленные вы, молодые! Вон, позавчера не слыхал, чего было? Вот такущая крыса, — бабка развела руки, сколько хватило, — выпрыгнула из межлинейника, да пассажира и утащила!
— Да не крыса это была! — вмешался, обернувшись, мужичок в стёганом ватнике. — Мутан это был! На Курской, у них мутаны очень лезут…
— А я говорю, крыса! Мне Нина Прокофьевна говорила, соседка моя, что я, не знаю что ли? — возмутилась бабка.

  •  

— Вот они там говорят, что главные качества Бога — это милосердие, доброта, готовность прощать, что он — Бог любви, что он всемогущ. Но при этом за первое же ослушание человек был изгнан из рая и стал смертным. Потом несчетное количество людей умирает — не страшно, и под конец Бог посылает своего сына, чтобы он спас людей. И сын этот сам погибает страшной смертью, перед смертью взывает к Богу, спрашивает, почему тот его оставил. И все это для чего? Чтобы своей кровью искупить грех первого человека, которого Бог сам же и наказал, чтобы люди вернулись в рай и вновь обрели бессмертие. Какая то бессмысленная возня, ведь можно было просто не наказывать так строго всех их за то, чего они даже не делали. Или отменить наказание за сроком давности. Но зачем жертвовать любимым якобы сыном да еще и предавать его? Где здесь любовь, где здесь готовность прощать, и где здесь всемогущество?
— Вот что я могу сказать по этому поводу, — набирая в лёгкие дым и блаженно улыбаясь, Евгений Дмитриевич прервался на минуту, а потом продолжил, — так вот, если их бог и имеет какие — то качества, или там отличительные свойства — это уж точно не любовь, не справедливость, и не всепрощение. Судя по тому, что творилось на земле с момента её…эээ… сотворения, богу свойственна только одна любовь — он любит разнообразные интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет. Если пресно выходит — перцу добавит. Так что прав был старик Шекспир: весь мир — театр, вот только вовсе не тот, на который он намекал, — заключил он.

  •  

— Только с сегодняшнего утра ты уже успел наговорить на несколько столетий горения в аду…
— Значит тебе будет с кем там поболтать…
— С другой стороны, сколько полезных и интересных знакомств там можно завязать, — словно взвешивая, сказал тот.

  •  

Всем и каждому понятно, что смерть неизбежна. Но всегда кажется, что с тобой не случится никакого несчастного случая, пули пролетят мимо, болезнь обойдет стороной. А смерть от старости — это так нескоро, что можно даже не думать об этом. Нельзя жить в постоянном сознании своей смертности. Об этом надо забыть, и если такие мысли все же приходят, надо их гнать, надо душить их, иначе они могут пустить корни в сознании и разрастись, и их ядовиты споры отравят существование тому, кто им поддался. Нельзя думать о том, что и ты умрешь. Иначе можно сойти с ума. Только одно спасает человека от безумия — неизвестность. Жизнь приговоренного к смерти, которого казнят через год и он знает об этом, жизнь смертельно больного человека, которому врачи сказали, сколько ему осталось, отличаются от жизни обычного человека только одним: первые точно или приблизительно знают, когда умрут, обычный же человек пребывает в неведении, и поэтому ему кажется, что он может жить вечно, хотя не исключено, что на следующий день он погибнет в катастрофе. Страшна не сама смерть. Страшно ее ожидание.

  •  

…Представить себе, как жили люди, населявшие эти циклопические здания, перемещавшиеся на этих машинах, тогда еще блестевших свежей краской и мягко шуршавших по ровному дорожному покрытию разогретой резиной колес, спускавшиеся в метро только затем, чтобы поскорее добраться из одной точки этого бескрайнего города в другую… это было невозможно. О чем они думали каждый день? Что их тревожило? Что вообще может тревожить людей, если им не приходится каждую секунду опасаться за свою жизнь и постоянно бороться за нее, пытаясь продлить хотя бы на день?

  •  

У нас такая страна, что в ней по большому счету все времена одинаковы. Такие люди… Ничем их не изменишь. Хоть кол на голове теши. Вот, казалось бы, и конец света уже настал, и на улицу без костюма радиационной защиты не выйти, и дряни всякой развелось, которую раньше только в кино можно было увидеть… Нет! Не проймешь! Такие же. Иногда мне кажется, что и не поменялось ничего…

  •  

Полуразрушенные и изъеденные за десятилетия кислотными ливнями скелеты невысоких жилых домов смотрели на путников пустыми глазницами разбитых окон.

  •  

Я читал когда-то, что Калашников гордился своим изобретением, тем, что его автомат — самый популярный в мире. Говорил, счастлив тем, что именно благодаря его конструкции рубежи Родины в безопасности. Не знаю, если бы я эту машину придумал, я бы, наверное, уже с ума сошёл. Подумать только, именно при помощи твоей конструкции совершается большая часть убийств на земле! Это даже страшнее, чем быть изобретателем гильотины.

  •  

Если человек разумный, рафинированный и цивилизованный сапиенс выбирает капитуляцию, то я откажусь от этого почетного звания и лучше стану зверем. И буду, как зверь, цепляться за жизнь и грызть глотки другим, чтобы выжить. И я выживу. Понял!? Выживу!

  •  

А звёзды! Разве может человек, никогда не видевший звёзд, представить себе, что такое бесконечность, когда, наверное, и само понятие бесконечности появилось некогда у людей, вдохновлённых ночным небосводом? Миллионы сияющих огней, серебряные гвозди, вбитые в купол синего бархата…

  •  

Людям-то ничего не грозит. Люди живучи, как тараканы. А вот цивилизация… Ее бы сохранить.

  •  

Время — как ртуть: раздробишь его, а оно тут же срастётся, вновь обретёт свою целостность и неопределенность. Люди приручили его, посадили его на цепочку от своих карманных часов и секундомеров, и для тех, кто держит его на цепи, оно течёт одинаково. Но попробуй освободи его — и ты увидишь: для разных людей оно течет по-разному…

  •  

Снаружи раздался гудок. Артем бросился к окну: на пятачке перед киосками стояла машина крайне необычного вида. Автомобили ему уже и раньше приходилось видеть — сначала в далеком детстве, потом на картинках и фотографиях в книгах, и наконец, во время своего предыдущего подъема на поверхность. Но ни один из них не выглядел так, наверное поэтому-то он и не решился сразу выбежать навстречу. Здоровенный шестиколесный грузовик был выкрашен в красный цвет. За большой двухрядной кабиной начинался размещался металлический фургон, вдоль борта шла белая линия, а на крыше громоздились какие-то трубы. Кроме того, там же были установлены и две круглых склянки, в которых вертелись, мигая, синие лампы.

  •  

Количество мест в рае ограничено, и только в ад вход всегда свободный.