Метро 2033

Метро 2033
Статья в Википедии
Медиафайлы на Викискладе

«Метро́ 2033» — постапокалиптический роман Дмитрия Глуховского, описывающий жизнь людей в московском метро после ядерной войны на Земле.

Цитаты

	Тот, у кого хватит храбрости и терпения всю жизнь вглядываться во мрак, первым увидит в нём проблеск света.
	— Хан

	Боже, какой прекрасный мир мы загубили…
	— Михаил Порфирьевич

	Хантер? Нерусская какая-то фамилия… — нахмурился Пётр Андреевич.
	— Пётр Андреевич

	Никогда не рассуждай чересчур много о праве сильного. Ты слишком слаб для этого.
	— Хан

	— Я Бурбон. А тебя как звать? — продолжал интересоваться мужик. — Бурбон? — удивился Артём. — Почему это? Это не король такой был? — Нет, пацан. Это был такой типа спирт. Огненная, понимаешь, вода. Очень настроение поднимает, говорят. Так как тебя там?.. — Артём.
	— Бурбон и Артём

— А тут всегда так… темно? — спросил Артём, испуганно чувствуя, что его слова прозвучали совсем уж тихо, словно ему заложило уши. — Темно? Тут — всегда. Везде темно. Грядет… великая тьма, и… окутает она мир, и будет… властвовать вечно, — делая странные паузы, откликнулся Бурбон. — Это что — книга какая-то? — выговорил Артём. — Книга… Бойся… истин, сокрытых в древних… фолиантах, где… слова тиснены золотом и бумага… аспидно-чёрная… не тлеет, — произнёс тот тяжело. — Красиво! — почти закричал Артём. — И красота… будет низвергнута и растоптана, и… задохнутся пророки, тщась произнести предречения… свои, ибо день… грядущий будет… чернее их самых зловещих… страхов, и узренное ими… отравит их разум…

— Бурбон и Артём

	Любая вера служила человеку только посохом, который поддерживал, не давая оступиться и помогая подняться на ноги, если люди всё же спотыкались и падали. Когда Артём был маленьким, его рассмешила история отчима про то, как обезьяна взяла палку в руки и стала человеком. С тех пор, видно, смышлёная макака уже не выпускала этой палки из рук, из-за чего так и не распрямилась до конца.
	— Артём

	— Готовы ли Вы, товарищ Артём, перед лицом нашей бригады, спасших Вам жизнь, поклясться, что не планируете своим заданием нанести ущерб делу революции? — сурово спросил он. — Клянусь, — с готовностью ответил Артём. Делу революции он никакого вреда причинять не собирался, были дела и поважнее.
	— товарищ Русаков и Артём

— Да, чудесное место — Полис, да только как теперь туда пробраться? К тому же, я слышал, что в Совете теперь власть опять перешла к военным… — В каком Совете? — приподнял брови Артём. — Ну как же? Полис управляется Советом, из самых авторитетных людей. А там, знаете, самые авторитетные люди — либо библиотекари, либо военные. Ну уж про Библиотеку вы точно знаете, рассказывать смысла не имеет, но вот другой вход Полиса когда-то находился прямо в здании Министерства Обороны, насколько я помню, или, во всяком случае, оно было где-то рядом, и часть генералитета успела тогда эвакуироваться. В самом начале захватили всю власть, Полисом довольно долго правила этакая, знаете, хунта. Но людям отчего-то не очень по нраву пришлось их правление, беспорядки были, довольно кровопролитные, но это ещё давно, задолго до войны с красными. Тогда они пошли на уступки, был создан этот самый Совет. И так получилось, что в нём образовалось две фракции — библиотекари и военные. Странное, конечно, сочетание, знаете, военные вряд ли много живых библиотекарей в своей прежней жизни встречали. А тут так уж сложилось. И между этими фракциями вечная грызня, само собой разумеется, то одни берут верх, то другие. Когда война шла с красными, оборона была важнее, чем культура, и у военных был перевес. Началась мирная жизнь — опять к библиотекарям силы вернулись. И так у них, понимаете, всё время, как маятник. Сейчас вот, довелось слышать, у военных позиции крепче, и там опять дисциплину наводят, знаете, комендантский час, ну и прочие радости жизни, — тихо улыбнулся Михаил Порфирьевич. — И в конце концов, пройти туда теперь не проще, чем до Изумрудного Города добраться… Это мы так Университет между собой называем, и те станции, что с ним рядом, в шутку…

— Михаил Порфирьевич и Артём

— Ну и как тебе оно — жизнь без смысла? — Артём постарался задать этот вопрос иронично. — Как это без смысла? У меня он есть — тот же, что и у всех. И вообще, эти поиски смысла жизни обычно на период полового созревания приходятся. Это у тебя, кажется, что-то затянулось. — Я себя хорошо помню, когда мне семнадцать было. Тоже всё пытался понять — как, зачем, какой смысл. Потом это проходит. Смысл, брат, в жизни только один — детей заделать и вырастить. А там уж пусть они этим вопросом мучаются. И отвечают на него, как могут. На этом-то мир и держится. Вот такая теория, — он снова засмеялся. — Ну а со мной ты зачем идёшь? Жизнью рискуешь? Если ты не веришь в спасение человечества, тогда что? — спустя некоторое время спросил Артём. — Во-первых, приказ, — строго сказал Ульман. — Приказы не обсуждаются. Во-вторых, если ты помнишь, детей недостаточно сделать, их надо вырастить. А как я их буду растить, если их ваша шушера с ВДНХ сожрёт?

— Ульман и Артём

— Интересно, а Кремль видно, когда к Библиотеке поднимаешься? — сказал он в пустоту, потому что Данила уже начинал посапывать. — Конечно видно. Только на него смотреть нельзя. Затягивает, — пробормотал тот. — То есть как — затягивает? Данила приподнялся на локте, и его недовольно наморщенное лицо попало в жёлтое пятно света. — Сталкеры говорят, что никогда нельзя на Кремль смотреть, когда выходишь. Особенно на звёзды на башнях. Как глянешь — так глаз уже не оторвать. А если подольше посмотришь — туда затягивать начинает, даром что все ворота открытые стоят. Поэтому в Великую Библиотеку сталкеры поодиночке никогда не поднимаются. Если один случайно заглядится на Кремль — его другой сразу в чувство приведёт. — А внутри Кремля что? — сглотнув, прошептал Артём. — Никто не знает, потому что туда только входят, а обратно никто ещё не возвращался.

— Данила и Артём

	— Ну и как? — поинтересовался Артём. — Ничего хорошего. Бампер оторвали и чуть колесо не прогрызли, прямо на ходу.
	— Артём и Павел

— Тысяча — что? Один, два, три? Сколько? Тысяча? — У тебя десять пальцев на руках. И у Шарапа десять пальцев… Нет, у Шарапа двенадцать… не годится. Скажем, у Грома десять пальцев. Если взять тебя, Грома и ещё людей, чтобы всех вместе было столько, сколько у тебя пальцев, то у всех у них будет десять раз по десять. Это сто. А тысяча — это когда десять раз по сто.

Рядом с ним в луже крови лежал ничком мёртвый дикарь, и после смерти сжимающий в руке свою плевательную трубку. — Проход охранял, — тихо отозвался Ульман на вопросительный взгляд Артёма. — Но заснул. Не ждал, наверное, что с этой стороны кто-то полезет. Ухом на люк лёг и заснул. — Ты его… во сне? — уточнил Артём. — А что? Не по-рыцарски? — фыркнул тот. — Ничего, будет знать, как при исполнении спать. И потом, он всё равно плохим человеком был — священный день не соблюдал. Было же сказано — в туннели не соваться.

— Ульман и Артём

— Артём, что ты там хотел? Только мох не бери, от него в кишечнике Четвёртая мировая начинается. Женщина осуждающе покосилась на него. В руке у неё было всего два патрона, которых, судя по ценникам, хватало как раз только на мох. Заметив, что Артём смотрит на её скромный капитал, женщина спрятала кулак за спину. — Нечего здесь! — злобно огрызнулась она. — Сам покупать не собираешься, так и вали отсюда! Не все миллионеры! Чего пялишься? Артём хотел было ответить, но засмотрелся на её сына. Тот был очень похож на Олега — такие же бесцветные хрупкие волосы, красноватые глаза, вздёрнутый нос. Мальчик взял большой палец в рот и стеснительно улыбнулся Артёму, глядя на него чуть исподлобья. Тот почувствовал, как помимо его воли губы расползаются в улыбке, а глаза набухают слезами. Женщина перехватила его взгляд и взбеленилась. — Извращенцы лешие! — сверкая глазами, взвизгнула она. — Пойдём, Коленька, сынок, домой! — она потащила мальчика за руку. — Подождите! Постойте! Артём выдавил из запасного рожка своего автомата несколько патронов и, догнав женщину, отдал их ей. — Вот… Это вам. Коле вашему. Та недоверчиво взглянула на него, потом её рот презрительно скривился. — Что же ты думаешь, за пять патронов такое можно? Чтобы своего ребёнка?! Артём не сразу понял, что она имела в виду. Наконец до него дошло, и он раскрыл было рот, чтобы начать оправдываться, но так и не смог ничего выдавить, а просто стоял, хлопая глазами. Женщина, довольная произведённым эффектом, сменила гнев на милость. — Ладно уж! Двадцать патронов за полчаса.

Разница между ними была в том, что путешествие по метро заставило Артёма увидеть мир словно сквозь многогранную призму, а Ульмана его суровая жизнь научила глядеть на вещи просто: через прицел снайперской винтовки.

— А почему так странно сиденья расположены, в разные стороны? Неудобно ведь, — спросил Артём у своей соседки, крепкой бабки лет шестидесяти в дырявом шерстяном платке. — А как же? — всплеснула руками та. — Что же ты, туннель без присмотру оставишь? Легкомысленные вы, молодые! Вон, позавчера не слыхал, чего было? Вот такущая крыса, — бабка развела руки, сколько хватило, — выпрыгнула из межлинейника, да пассажира и утащила! — Да не крыса это была! — вмешался, обернувшись, мужичок в стёганом ватнике. — Мутан это был! На Курской, у них мутаны очень лезут… — А я говорю, крыса! Мне Нина Прокофьевна говорила, соседка моя, что я, не знаю что ли? — возмутилась бабка.

— Вот они там говорят, что главные качества Бога — это милосердие, доброта, готовность прощать, что он — Бог любви, что он всемогущ. Но при этом за первое же ослушание человек был изгнан из рая и стал смертным. Потом несчётное количество людей умирает — не страшно, и под конец Бог посылает своего сына, чтобы он спас людей. И сын этот сам погибает страшной смертью, перед смертью взывает к Богу, спрашивает, почему тот его оставил. И всё это для чего? Чтобы своей кровью искупить грех первого человека, которого Бог сам же и наказал, чтобы люди вернулись в рай и вновь обрели бессмертие. Какая-то бессмысленная возня, ведь можно было просто не наказывать так строго всех их за то, чего они даже не делали. Или отменить наказание за сроком давности. Но зачем жертвовать любимым якобы сыном да ещё и предавать его? Где здесь любовь, где здесь готовность прощать, и где здесь всемогущество? — Вот что я могу сказать по этому поводу, — набирая в лёгкие дым и блаженно улыбаясь, Евгений Дмитриевич прервался на минуту, а потом продолжил, — так вот, если их бог и имеет какие-то качества, или там отличительные свойства — это уж точно не любовь, не справедливость, и не всепрощение. Судя по тому, что творилось на земле с момента её… э-э-э… сотворения, богу свойственна только одна любовь — он любит разнообразные интересные истории. Сначала устроит заваруху, а потом смотрит, что из этого выйдет. Если пресно выходит — перцу добавит. Так что прав был старик Шекспир: весь мир — театр, вот только вовсе не тот, на который он намекал, — заключил он.

— Только с сегодняшнего утра ты уже успел наговорить на несколько столетий горения в аду… — Значит, тебе будет с кем там поболтать… — С другой стороны, сколько полезных и интересных знакомств там можно завязать, — словно взвешивая, сказал тот.

Всем и каждому понятно, что смерть неизбежна. Но всегда кажется, что с тобой не случится никакого несчастного случая, пули пролетят мимо, болезнь обойдёт стороной. А смерть от старости — это так нескоро, что можно даже не думать об этом. Нельзя жить в постоянном сознании своей смертности. Об этом надо забыть, и если такие мысли всё же приходят, надо их гнать, надо душить их, иначе они могут пустить корни в сознании и разрастись, и их ядовитые споры отравят существование тому, кто им поддался. Нельзя думать о том, что и ты умрёшь. Иначе можно сойти с ума. Только одно спасает человека от безумия — неизвестность. Жизнь приговорённого к смерти, которого казнят через год и он знает об этом, жизнь смертельно больного человека, которому врачи сказали, сколько ему осталось, отличаются от жизни обычного человека только одним: первые точно или приблизительно знают, когда умрут, обычный же человек пребывает в неведении, и поэтому ему кажется, что он может жить вечно, хотя не исключено, что на следующий день он погибнет в катастрофе. Страшна не сама смерть. Страшно её ожидание.

…Представить себе, как жили люди, населявшие эти циклопические здания, перемещавшиеся на этих машинах, тогда ещё блестевших свежей краской и мягко шуршавших по ровному дорожному покрытию разогретой резиной колёс, спускавшиеся в метро только затем, чтобы поскорее добраться из одной точки этого бескрайнего города в другую… это было невозможно. О чём они думали каждый день? Что их тревожило? Что вообще может тревожить людей, если им не приходится каждую секунду опасаться за свою жизнь и постоянно бороться за неё, пытаясь продлить хотя бы на день?

У нас такая страна, что в ней по большому счёту все времена одинаковы. Такие люди… Ничем их не изменишь. Хоть кол на голове теши. Вот, казалось бы, и конец света уже настал, и на улицу без костюма радиационной защиты не выйти, и дряни всякой развелось, которую раньше только в кино можно было увидеть… Нет! Не проймёшь! Такие же. Иногда мне кажется, что и не поменялось ничего…

Полуразрушенные и изъеденные за десятилетия кислотными ливнями скелеты невысоких жилых домов смотрели на путников пустыми глазницами разбитых окон.

Я читал когда-то, что Калашников гордился своим изобретением, тем, что его автомат — самый популярный в мире. Говорил, счастлив тем, что именно благодаря его конструкции рубежи Родины в безопасности. Не знаю, если бы я эту машину придумал, я бы, наверное, уже с ума сошёл. Подумать только, именно при помощи твоей конструкции совершается большая часть убийств на земле! Это даже страшнее, чем быть изобретателем гильотины.

Если человек разумный, рафинированный и цивилизованный сапиенс выбирает капитуляцию, то я откажусь от этого почётного звания и лучше стану зверем. И буду, как зверь, цепляться за жизнь и грызть глотки другим, чтобы выжить. И я выживу. Понял!? Выживу!

А звёзды! Разве может человек, никогда не видевший звёзд, представить себе, что такое бесконечность, когда, наверное, и само понятие бесконечности появилось некогда у людей, вдохновлённых ночным небосводом? Миллионы сияющих огней, серебряные гвозди, вбитые в купол синего бархата…

Людям-то ничего не грозит. Люди живучи, как тараканы. А вот цивилизация… Её бы сохранить.

Время — как ртуть: раздробишь его, а оно тут же срастётся, вновь обретёт свою целостность и неопределённость. Люди приручили его, посадили его на цепочку от своих карманных часов и секундомеров, и для тех, кто держит его на цепи, оно течёт одинаково. Но попробуй освободи его — и ты увидишь: для разных людей оно течёт по-разному…

Снаружи раздался гудок. Артём бросился к окну: на пятачке перед киосками стояла машина крайне необычного вида. Автомобили ему уже и раньше приходилось видеть — сначала в далёком детстве, потом на картинках и фотографиях в книгах, и наконец, во время своего предыдущего подъёма на поверхность. Но ни один из них не выглядел так, наверное поэтому-то он и не решился сразу выбежать навстречу. Здоровенный шестиколёсный грузовик был выкрашен в красный цвет. За большой двухрядной кабиной начинался металлический фургон, вдоль борта шла белая линия, а на крыше громоздились какие-то трубы. Кроме того, там же были установлены и две круглых склянки, в которых вертелись, мигая, синие лампы.

Количество мест в раю ограничено, и только в ад вход всегда свободный.

— Как бы тебе объяснить? Я когда студентом был, учил философию и психологию в университете, хотя тебе это вряд ли о чём-то говорит. И был у меня профессор — преподаватель когнитивной психологии, умнейший человек, и так весь мыслительный процесс по полочкам раскладывал — любо-дорого послушать. Я тогда как раз, как и все остальные в этом возрасте задавался вопросом — есть ли Бог, книги разные читал, разговоры на кухне до утра разговаривал — ну как обычно, и склонялся к тому, что скорее, всё-таки, нет. И как-то я решил, что именно этот профессор, большой знаток человеческой души, может мне на этот вопрос точно ответить. Пришёл к нему в кабинет, вроде как реферат обсуждать, а потом спрашиваю — а как по-вашему, Иван Михалыч, есть он всё же, Бог-то? Он меня тогда очень удивил. Для меня, говорит, этот вопрос даже не стоит. Я сам из верующей семьи, привык к той мысли, что он есть. С психологической точки зрения веру анализировать не пытаюсь, потому что не хочу. И вообще, говорит, для меня — это не столько вопрос принципиального знания, сколько повседневного поведения. То есть моя вера не в том, что я искренне убеждён в существовании высшей силы, а в том, что я выполняю предписанные заповеди, молюсь на ночь, в церковь там хожу. Лучше мне от этого становится, спокойнее. Вот так-то, — старик замолчал. — И что? — не выдержал Артём после минутной паузы. — А то. Верю я в Великого червя или не верю — не так уж важно. Но заповеди, вложенные в божественные уста, живут веками. Дело за малым — создать бога и научить его нужным словам. И поверь мне, Великий червь — не хуже других богов и переживёт многих из них.

— Артём и Жрец

— Какой-то мудрец сказал: «Если мы не покончим с войнами, то война покончит с нами». И я сумел остановить хотя бы одну войну. Тогда я не смог бы точно объяснить, почему я пощадил Чёрных. Но понял: Мои кошмары, в которых я видел Чёрных, были их попыткой связаться со мной. Не знаю, стал ли я первым человеком, с которыми они установили контакт. Но я точно не буду последним. Теперь мы действуем вместе. И будущее — наше будущее — расстилается перед нами, как бесконечный туннель Метро. И может быть, однажды мы заслужим свет в конце этого туннеля…

— Артём