Михаил Михайлович Бахтин

Михаил Михайлович Бахтин
Статья в Википедии
Произведения в Викитеке
Медиафайлы на Викискладе

Михаи́л Миха́йлович Бахти́н (5 (17) ноября 1895, Орёл — 6 марта 1975, Москва) — русский философ и мыслитель, культуролог, литературовед, лингвист.

Цитаты

	Построить науку о той или иной области культурного творчества, сохранив всю сложность, полноту и своеобразие предмета, — дело в высшей степени трудное.
	— «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве», 1924 [1975]

Свободный рост всех человеческих возможностей понимается Рабле, конечно, вовсе не в узкобиологическом плане. Пространственно-временной мир Рабле — вновь открытый космос эпохи Возрождения. Это прежде всего географически отчётливый мир культуры и истории. Далее, это астрономически освещённая Вселенная. Человек может и должен завоевать весь этот пространственно-временной мир. Образы этого технического завоевания Вселенной даны также на фольклорной основе. Чудесное растение ― «пантагрюэлин» ― это ― «разрыв-трава» мирового фольклора. Рабле в своём романе как бы раскрывает перед нами ничем не ограниченный вселенский хронотоп человеческой жизни. И это было вполне созвучно с наступающей эпохой великих географических и космологических открытий.

— «Формы времени и хронотопа в романе», 1938 [1975]

Смеховое слово организуется у Гоголя так, что целью его выступает не простое указание на отдельные отрицательные явления, а вскрытие особого аспекта мира как целого. В этом смысле зона смеха у Гоголя становится зоной контакта. Тут объединяется противоречащее и несовместимое, оживает как связь. Слова влекут за собой тотальные импрессии контактов — речевых жанров, почти всегда очень далёких от литературы.

— «Рабле и Гоголь», 1940, 1970

Всё, что было создано за эти полвека на этой безблагодатной почве под этим несвободным небом, всё в той или иной степени порочно. <…> Мне ведь там приходилось всё время вилять — туда и обратно. Приходилось за руку себя держать. Только мысль пошла — и надо её останавливать. — в разговоре с С. Г. Бочаровым

Два «фантастических рассказа» позднего Достоевского — «Бобок» и «Сон смешного человека» (1877) — могут быть названы мениппеями почти в строгом античном смысле этого термина, настолько чётко и полно проявляются в них классические особенности этого жанра. <…> Вряд ли мы ошибёмся, если скажем, что «Бобок» по своей глубине и смелости — одна из величайших мениппей во всей мировой литературе. <…> Характерен прежде всего образ рассказчика и тон его рассказа. Рассказчик — <…> уклонившийся от общей нормы, выпавший из обычной жизненной колеи, всеми презираемый и всех презирающий, то есть перед нами новая разновидность «человека из подполья». Тон у него зыбкий, двусмысленный, с приглушённой амбивалентностью, с элементами инфернального шутовства (как у мистерийных чертей). <…> Речь его внутренне диалогизована и вся пронизана полемикой. <…> описание кладбища и похорон <…> полно снижений и приземлений, карнавальной символики и одновременно грубого натурализма. <…> Развёртывается типическая карнавализованная преисподняя мениппей <…>. Можно даже сказать, что жанр мениппеи раскрывает здесь свои лучшие возможности, реализует свой максимум. Это, конечно, менее всего стилизация умершего жанра. Напротив, в этом произведении Достоевского жанр мениппеи продолжает жить своей полной жанровой жизнью. На рассказе «Бобок» можно показать, насколько жанровая сущность мениппеи отвечала всем основным творческим устремлениям Достоевского. Этот рассказ в жанровом отношении является одним из самых ключевых его произведений. <…> Маленький «Бобок» — один из самых коротких сюжетных рассказов Достоевского — является почти микрокосмом всего его творчества. Очень многие, и притом важнейшие, идеи, темы и образы его творчества — и предшествующего и последующего — появляются здесь в предельно острой и обнажённой форме…

— «Проблемы поэтики Достоевского», 1963

Пушкин <…> участвует в «Евгении Онегине» (он вездесущ в нём) почти без собственного прямого языка. Язык романа — это система диалогически взаимоосвещающихся языков. Его нельзя описать и проанализировать как один и единый язык. <…> Русская жизнь говорит здесь всеми своими голосами, всеми языками и стилями эпохи. Литературный язык представлен в романе не как единый, вполне готовый и бесспорный язык, — он представлен именно в его живой разноречивости, в его становлении и обновлении. <…> Роман Пушкина — это самокритика литературного языка эпохи, осуществляемая путём взаимоосвещения всех его основных направленческих, жанровых и бытовых разновидностей.

— «Из предыстории романного слова»

Одно дело активность [автора] в отношении мёртвой вещи, безгласного материала, который можно лепить и формировать как угодно, и другое — активность в отношении чужого живого и полноправного сознания. Это активность вопрошающая, провоцирующая, отвечающая, соглашающаяся, возражающая и т. п., т. е. диалогическая активность, не менее активная, чем активность завершающая, овеществляющая, каузально объясняющая и умертвляющая, заглушающая чужой голос не-смысловыми аргументами… Это, так сказать, активность бога в отношении человека, который позволяет ему самому раскрыться до конца (в имманентном развитии), самого себя осудить, самого себя опровергнуть.

— «План доработки книги „Проблемы поэтики Достоевского“»

К философии поступка (1920)

В данной единственной точке, в которой я теперь нахожусь, никто другой в единственном времени и единственном пространстве единственного бытия не находился. И вокруг этой единственной точки располагается все единственное бытие единственным и неповторимым образом. То, что мною может быть совершено, никем и никогда совершено быть не может. Единственность наличного бытия принудительно обязательна. Этот факт моего не-алиби в бытии, лежащий в основе самого конкретного и единственного долженствования поступка, не узнается и не познаётся мною, а единственным образом признается и утверждается.

Всякая мысль, не отнесённая со мною как долженствующе-единственным, есть только пассивная возможность, она могла бы и не быть, могла бы быть другой, нет принудительности, незаменимости её бытия в моём сознании; случаен и эмоционально-волевой тон такой не инкарнированной в ответственности мысли, только отнесение в единый и единственный контекст бытия-события через действительное признание моей действительной участности в нём создаёт из неё мой ответственный поступок.

Чтобы дать предварительное понятие о возможности таков конкретной ценностной архитектоники, мы дадим здесь анализ мира эстетического видения мира искусства, который своей конкретностью и проникнутостью эмоционально-волевым тоном из всех культурно-отвлечённых (?) миров (в их изоляции) ближе к единому и единственному миру поступка. Он и поможет нам подойти к пониманию архитектонического строения действительного мира-события. Единство мира эстетического видения не есть смысловое-систематическое, но конкретно-архитектоническое единство, oн расположен вокруг конкретного ценностного центра, который к мыслится, и видится, и любится. Этим центром является человек, все в этом мире приобретает значение, смысл и ценность лишь в соотнесении с человеком, как человеческое. Все возможное бытие и весь возможный смысл располагаются вокруг человека как центра и единственной ценности; всё и здесь эстетическое видение не знает границ должно быть соотнесено с человеком, стать человеческим.

Проблемы творчества Достоевского (1929)

Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и сознании, подлинная полифония полноценных, голосов, действительно, является основною особенностью романов Достоевского.

Достоевский — творец полифонического романа.

Полифонический роман мог осуществиться только в капиталистическую эпоху.

Диалог здесь не преддверие к действию, а само действие. Он не средство раскрытия, обнаружения как бы уже готового характера человека; нет, здесь человек не только проявляет себя во вне, а впервые становится тем, что он есть… — часть II, глава IV

О Бахтине

… русский мыслитель Бахтин строит чрезвычайно русскую философию смеха — на размышлениях о Рабле и других явлениях западноевропейской традиции. <…> У действительности — жестокий нрав: при жизни Бахтина о нём жестоко позабывали, а под конец его жизни и после его смерти мир канонизировал его теории, приняв их с большей или меньшей степенью недоразумения, тоже достаточно жестокого. <…> Покойный Л. Е. Пинский не без остроумия отметил в своё время, как нам недавно напомнили, что идея личности, вроде бы западная, показана у Бахтина на творчестве русского писателя Достоевского, а идея соборности, вроде бы русская — на творчестве западного писателя Рабле.

— Сергей Аверинцев, «Бахтин и русское отношение к смеху», 1993

• Я помню, когда мы приехали, первое, что он нам сказал: "Вы знаете, я ведь не литературовед, я философ". А через какое-то время он еще добавил: "Имейте в виду, я ведь не марксист. Нет-нет, не марксист". Дело было в 60-61-м году. Это было крайне крамольной фразой: "Как это не марксист?!"
• Бахтин считал, что человек должен находиться на грани веры и безверия. Он считал, что уход в фанатичную веру разрушителен. И с другой стороны, уход в атеизм - также тупиковый путь. А человек, - мы не думаем об этом, мы не хотим об этом думать, - человек постоянно находится на грани жизни и смерти. В любой момент человек отчего-то может умереть. Это конечно аналогия. Точно также он считал, что Бог дал человеку абсолютную свободу воли (а он сам был глубоко религиозным человеком), человек сам волен выбирать. Без этого было бы, если хотите, даже и не интересно. Как он любил повторять: "Небо не дает гарантий". А если б были гарантии, что было бы? Представьте себе, что совершенно точно уверены на сто процентов, что ваша душа после смерти останется бессмертной… это будет не жизнь, а что-то немыслимое.
  • Вадим Валерианович Кожинов