Он мудрец, Монтень! Странно читать эти тонкие рассуждения в книге, написанной в шестнадцатом веке! Впрочем, я подпадаю здесь обманчивому впечатлению, что качество человеческого ума улучшается в прямой зависимости от увеличения календарного счёта.
— Юрий Олеша
Очевидно, развивается только ум, касающийся овладения материальным миром, — техника, наука. Ум, касающийся овладения самим собой, не изменяется.
— Юрий Олеша
…Я бы привёл поразительные строки из Есенина: Счастлив тем, что целовал я женщин, Мял цветы, валялся на траве, И зверье, как братьев наших меньших, Никогда не бил по голове. …считать себя счастливым оттого, что не бил зверей по голове — это необычно, это может открыть нам в нас только поэт.
— Юрий Олеша
Сколько бы ещё хотелось привести подобных цитат! Нет ничего приятней, кстати, чем делиться с кем-либо красотой, чем указывать читателю на те или иные красоты, которые он по неопытности да, наконец, просто по незаинтересованности, может и не заметить.
— Юрий Олеша
Какую первую книгу я прочёл? Пожалуй, это была книга на польском языке — «Басне людове» («Народные сказания»)? Я помню, как пахла эта книга… как расслоился угол картонного переплета, как лиловели и зеленели мантии седых королей, как повисали на горностаях чёрные хвосты…
— Юрий Олеша
Сегодня (3 февраля 1955 года) известие в «Литературной газете» о смерти поэта Михаила Лозинского. Он перевёл несколько трагедий Шекспира, перевёл «Божественную комедию» Данте. … Вечная память поэту, пересказавшему на родном языке чужое великое произведение!
— Юрий Олеша
Я знаю два определения неизмеримости вселенной — художественных, доступных любому воображению: одно принадлежит Паскалю, другое — Эдгару По.
— Юрий Олеша
Стоя написать рассказ нельзя. А я ведь чаще всего пишу стоя. … Гоголь писал, стоя за конторкой.
— Юрий Олеша
Как они, Гоголь, Пушкин, заслонили собой почти всех, кто писал одновременно!
— Юрий Олеша
Нужно ли такое обилие красок, как у Бунина? «Господин из Сан-Франциско» — просто подавляет красками, читать рассказ становится от них тягостно.
— Юрий Олеша
С достоверностью можно утверждать, что подавляющее большинство людей не уделяет какого-либо особого внимания звёздному небу. Часто ли вы видите человека, который, подняв голову, смотрит на звёзды?
— Юрий Олеша
Я твердо знаю о себе, что у меня есть дар называть вещи по-иному. Иногда удается лучше, иногда хуже. Зачем этот дар — не знаю. Почему-то он нужен людям. Ребёнок, услышав метафору — даже мимоходом, даже краем уха, — выходит на мгновение из игры, слушает и потом одобрительно смеётся. Значит, это нужно.
— Юрий Олеша
Я как-то предложил Маяковскому купить у меня рифму. — Пожалуйста, — сказал он с серьёзной деловитостью. — Какую? — Медика́мент и медяками. — Рубль. — Почему же так мало? — удивился я. — Потому что говорится «медикаме́нт», с ударением на последнем слоге. — Тогда зачем вы вообще покупаете? — На всякий случай.
— Юрий Олеша
Ничего не должно погибать из написанного. А я писал карандашом на клеёнке возле чернильницы — причём в чужом доме, писал на листках, которые тут же комкал, на папиросной коробке, на стене. Не марал, а именно писал законченно, работая над стилем. Хорошо бы вспомнить, что писал.
— Юрий Олеша
(О Шопене) Большинству людей он известен как автор похоронного марша. Вернее, большинству людей известен его похоронный марш, об авторе которого не думают.
— Юрий Олеша
Когда видишь фотографию китайского храма, высеченного в скале, этого нечеловеческого сооружения, с фигурами богов, величиной в тучи — тут же почти, закрыв лицо, отбрасываешь это изображение. … Вот как, если заглянуть вглубь, чувствуешь себя. Довольно мне и моей культуры — греческой, римской, средиземноморской, — моей культуры, моего Наполеона, моего Микеланджело, моего Бетховена, моего Данте, меня. Довольно мне меня! Я был в аду, в чистилище, в раю, я шёл куда-то по звуку скрипки, по зеленоватой дороге — да, да, это было со мной. Но никогда я не был в скале храма, во рту Будды, в огне дракона! Не надо мне этого! Не надо! Мне страшно. Я перестаю существовать! Я ничто!
Его, так же пряча пока что мир от его глаз, привозят в один из прекраснейших уголков земли. В Альпы? Кажется, в Альпы. Там, на лугу, где цветут цикламены, в полдень снимают с его глаз повязку… Юноша, разумеется, ошеломлён, восхищён красотой мира — не это важно. Рассказ сосредоточивается на том, как поведёт себя этот никогда не видевший солнца юноша при виде заката... Наступает закат... — «Книга прощания», 1930–1959[1]
Передо мной была повесть молодого, своеобразного, талантливого, а главное — живущего в своём времени писателя, человека, умевшего писать и писать совершенно по-новому, как по-русски до него не писали, обладавшего чувством меры, вкусом, знавшего, как переплести драму и иронию, боль и радость, и у которого литературные приёмы полностью сочетались с его внутренними приёмами собственной инверсии, косвенного (окольного) показа действительности. Он изображал людей, не поддаваясь при этом изображении соблазну «реализма», давал их в собственном плане, на фоне собственного видения мира, со всей свежестью своих заповедных законов. Я увидела, что Олеша — один из немногих сейчас в России, который знает, что такое подтекст и его роль в прозаическом произведении, который владеет интонацией, гротеском, гиперболой, музыкальностью и неожиданными поворотами воображения. — «Курсив мой», 1966[2]
Статья в Википедии
Произведения в Викитеке
Медиафайлы на Викискладе