Литературные взгляды В. Г. Белинского

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Литературные взгляды В. Г. Белинского» — статья Георгия Плеханова 1897 года, опубликованная за подписью Н. Каменский[1][2].

Цитаты[править]

  •  

Гегель чрезвычайно внимательно относился к событиям и явлениям общественно-исторической жизни и нередко выказывал поразительную проницательность даже в специальных вопросах истории и политической экономии. Но его идеалистическая точка зрения мешала ему воспользоваться всей могуществом его собственного метода. А что касается до его последователей, то взгляд на историю как на прикладную логику приводил их иногда к довольно невнимательному отношению к историческим «мелочам». Один из примеров такого невнимательного отношения представлял Белинский, когда воображал, что «значение греческого народа в абсолютной жизни человечества» может быть выяснено без помощи внимательного изучения социально-политической истории Греции[3]. Тут сам Гегель сказал бы, что он заблуждается, и отослал бы его к своей «Philosophie der Geschichte». <…>
Вообще, в эпоху своего примирительного настроения[4] Белинский нередко злоупотреблял априорными логическими построениями и пренебрегал фактами. <…> в то время он увлекался Гегелем не как диалектиком, а как провозвестником абсолютной истины. <…>
Но Гегель-диалектик был вовсе не похож на Гегеля-провозвестника абсолютной истины. Сочувственный отзыв о французском общественном движении принадлежит Гегелю-диалектику, а Гегелю-провозвестнику абсолютной истины принадлежало сочувствие таким порядкам в Германии, при увековечении которых остановилось бы в ней всякое общественное развитие.
<…> восстание Белинского против «философского колпака» Гегеля вовсе ещё не означало разрыв его с философским идеализмом. После этого восстания в его взглядах, действительно, стал господствовать исторический и общественный элемент. Но это произошло единственно потому, что он покинул «абсолютную» точку зрения для диалектической. — III

  •  

Трудящаяся масса, крепостное крестьянство не существовало для Пушкина как для писателя. При Пушкине о нём не было и не могло быть речи в литературе. Но в сороковых годах натуральная школа «наводнила литературу мужиками». Когда противники этой школы выставляли против неё теорию чистого искусства, они делали из этой теории орудие борьбы против освободительных стремлений того времени. Авторитет Пушкина и его чудные стихи были для них в этой борьбе чистой находкой. Когда они, во имя бельведерского кумира, строили презрительные гримасы по адресу печного горшка, то у них это выражало лишь опасение того, что возрастающий общественный интерес к положению крестьянина невыгодно отразится на содержании их собственных печных горшков. Этот новый смысл нашей теории искусства для искусства был очень хорошо схвачен Белинским и просветителями шестидесятых годов. Оттого-то они и нападали на неё с таким жаром. Нападая на неё, они были совершенно правы. Но они не заметили, что у Пушкина она имела совсем другой смысл, и делали его ответственным за чужие грехи. — VII (о стихотворении «Чернь»)

  •  

Великий поэт велик потому, что выражает собою великий шаг в общественном развитии. Но, выражая этот шаг, он не перестаёт быть индивидуумом. — IX

  •  

Резюмируем: в эпоху своего примирения с действительностью Белинский задался целью найти объективные основы для критики художественных произведений и поставить эти основы в связь с логическим развитием абсолютной идеи. Эти искомые объективные основы <…> в значительной степени были построены им (и его учителем) a priori без достаточно внимательного отношения к ходу исторического развития искусства. Но <…> в последние годы своей жизни он видит последнюю инстанцию для критики уже не в абсолютной идее, а в историческом развитии общественных классов и классовых отношений. От этого направления, совершенно тождественного с тем направлением, в котором развивалась философская мысль современной ему передовой Германии, его критика отклонялась только в тех случаях, когда он покидал точку зрения диалектики и становился на точку зрения просветителя. — X

V[править]

  •  

Из каких же законов состоял неизменный эстетический кодекс Белинского?
Этих законов немного, — всего пять, и они указаны им ещё в статьях, относящихся к примирительному периоду его деятельности. Впоследствии он только пояснял и иллюстрировал их новыми примерами.
Первым из них, так сказать, основным законом является тот, согласно которому поэт должен показывать, а не доказывать; «мыслить образами и картинами, а не силлогизмами и дилеммами». <…>
Так как предмет поэзии — истина, то величайшая красота заключается именно в истине и простоте <…>. Поэт должен изображать жизнь, как она есть, не прикрашивая её и не искажая. Это второй закон художественного кодекса Белинского. Он настаивал на нём с одинаковой энергией во все периоды своей литературной деятельности. <…>
Третий закон изящного гласит, что идея, лежащая в основе художественного произведения, должна быть конкретной идеей, охватывающей весь предмет, а не только какую-нибудь одну его сторону. Эта конкретная мысль должна отличаться единством. <…>
В силу четвёртого закона форма художественного произведения должна соответствовать его идее, а идея — форме.
Наконец, единству мысли должно соответствовать единство формы. Другими словами, все части художественного произведения должны составлять одно гармоническое целое. Это пятый и последний закон кодекса Белинского. <…> В первые два периода своей деятельности (т. е. до увлечения абсолютной философией Гегеля и во время его) Белинский думал, что бессознательность составляет главную отличительную черту и необходимое условие всякого поэтического творчества: впоследствии: он выражался на этот счёт не так решительно, но он никогда не переставал приписывать бессознательности большое значение в деятельности истинных художников.
<…> в шестидесятых годах наши просветители, и особенно Писарев, отрицали всякий элемент бессознательности в художественном творчестве.
Восстание против русской действительности изменило основные эстетические понятия Белинского лишь в одном отношении, — именно, он стал иначе интерпретировать тот закон эстетического кодекса, в силу которого идея художественного произведения должна быть конкретна, т. е. охватывать предмет со всех сторон. Что значит охватывать предмет со всех сторон? В примирительную эпоху это значило у Белинского то, что поэтическое произведение должно изображать разумность окружающей поэта действительности. Если же оно не достигает этой цели, если оно приводит нас к полуубеждению, что действительность не совсем разумна, то это значит — в нём изображена только одна сторона предмета, т. е. что оно не художественно. Такая интерпретация узка и потому совсем неправильна. <…> Такой конкретной идеи, которая охватывала бы решительно все стороны общественной жизни, быть не может: жизнь слишком сложна для этого. <…> Покинув абсолютную точку зрения, Белинский понял, как неправильно было его понимание указанного нами закона, но самому закону, как и всему своему эстетическому кодексу, он продолжал придавать такое же большое значение, как и прежде. Но если восстание против действительности мало изменило собственно эстетические понятия Белинского, то оно произвело целый переворот в его общественных понятиях. Неудивительно поэтому, что изменился, между прочим, и взгляд его на ту роль, которую должно искусство играть в общественной жизни, а также и на задачу критики. Прежде он говорил, что поэзия сама по себе цель. Теперь он оспаривает так называемую теорию чистого искусства.

VI[править]

  •  

Резко отрицательное отношение к теории искусства для искусства представляет собою самое большое и самое крепкое из тех звеньев, которые связывали критику Белинского с критикой второй половины пятидесятых и первой половины шестидесятых годов.

  •  

Наши просветители не могли простить Пушкину его презрительного отношения к «червям земли», к «черни» <…>. У Писарева это мнение перешло в непоколебимое убеждение. <…> Но откуда же видно, что у Пушкина поэт громит именно своих «неимущих соотечественников», именно бедноту, живущую впроголодь? Этого решительно ниоткуда не видно[5]. <…>
Предпочтение печного горшка Аполлону Бельведерскому означает у Пушкина просто полную незначительность духовных интересов в сравнении с материальными. Пушкин имеет в виду не только потребительную, но также и меновую стоимость печного горшка. Меновая стоимость его ничтожна, а блистательные глупцы, надменная и холодная светская чернь, просвещенная изобилием и материальными наслаждениями всякого рода, всё-таки дорожит им больше, чем великим произведением искусства. <…>
Мысль стихотворения «Чернь», очевидно, та же, что мысль драмы Альфреда де Виньи «Чаттертон». В этой драме <…> в состав этой черни входит далеко не бедняки: молодые лорды, преданные светскому разврату, фабрикант, выжимающий соки из своих рабочих, и лондонский мэр. <…>
Писарев негодует на то, что пушкинский поэт презрительно отклоняет от себя предложение толпы петь для её нравственного исправлении, проповедать ей мораль. Но мораль морали рознь. Откуда знал Писарев мораль толпы, беседовавшей с поэтом? Упомянутые нами лорд-мэр и фабрикант из «Чаттертона» тоже очень одобрили бы поэта, взявшегося за проповедь их морали, но, прежде чем взяться за неё, ему нужно было бы убить самые лучшие стремления своего сердца.

  •  

Говорят, зачем же Пушкин лез в среду, с которой у него не было ничего общего? <…> Мы ответим на него другим вопросом: какой общественный слой был тогда, по своему нравственному и умственному развитию, выше светского слоя? Конечно, Пушкин мог бы собрать вокруг себя небольшой дружеский кружок образованных дворян и разночинцев и замкнуться в нём. Ему помешали в этом воспитание и привычки. <…> И так же, как Чаадаев, Пушкин, ища рассеяния в высшем слое общества, берёг для себя свои лучшие мысли.

VIII[править]

  •  

Просветителю трудно понять Пушкина. Вот почему Белинский часто несправедлив к нему, несмотря на всё своё замечательное художественное чутьё. <…>
У Белинского выходит, что Пушкин хотел изобразить в своих «Цыганах» человека, чрезвычайно дорожащего человеческим достоинством и потому разрывающего с обществом, унижающим это достоинство на каждом шагу, а на самом деле написал жестокую сатиру как на самого Алеко, так и на всех ему подобных. Но эта поэма Пушкина <…> берёт вещи гораздо глубже, она объясняет психологию целой исторической эпохи. Алеко громит нынешние общественные порядки, но, попав в почти первобытную среду цыган, он в своих отношениях к любимой женщине продолжает руководиться взглядами, господствующими в покинутом им обществе. Он стремится восстановить то, что ему хотелось разрушить. Его психология есть психология французского романтика. Французские романтики тоже не умели и не могли разорвать с теми самыми общественными отношениями, против которых они восставали. <…> Притом же в то время, когда [Пушкин] писал свою поэму, он сам ещё не вполне разделался с романтизмом. «Цыгане» — романтическая поэма, обнажающая Ахиллесову пяту романтизма. <…>
Пушкину самому неясны были отношения, которые должны были установиться между Алеко с Земфирой. Отсюда непоследовательность в их изображении.

  •  

… взгляд Белинского на женщину существенно отличался от взгляда на неё просветителей шестидесятых годов. Татьяна подкупала его силой любви, а он продолжал думать, что в любви главное назначение женщины. В шестидесятых годах так уже не думали, и потому для тогдашних просветителей перестало существовать смягчающее обстоятельство, в значительной степени мирившее Белинского с Татьяной.

Примечания[править]

  1. Новое слово. — 1897. — №№ 10 и 11.
  2. Г. Черёмин. Примечания // А. С. Пушкин в русской критике. — М.: гос. изд-во художественной литературы, 1953. — С. 678-681.
  3. В конце статьи «Полное собрание сочинений Д. И. Фонвизина. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году (Критика)» 1838 г.
  4. «Примирения с действительностью» (Die Versöhnung mit der Wirklichkeit) в 1838—1841 годах — по выражению Гегеля из введения к «Философии права», 1821.
  5. Писарев в конце своего анализа стихотворения (VII) предположил почти то же.