Дневники Александра Пушкина

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

На протяжении своей жизни Александр Пушкин неоднократно пытался вести дневники, однако политическая обстановка не способствовала этому. После восстания 14 декабря 1825 он уничтожил свою автобиографию, начатую в 1821. В собрания сочинений Пушкина под эту категорию включают и отдельные записи и пометы автобиографического содержания[1].

Цитаты[править]

  •  

… большой грузинский нос, а партизан почти и вовсе был без носу. Давыдов является к Бенигсену: «Князь Багратион, — говорит, — прислал меня доложить вашему высокопревосходительству, что неприятель у нас на носу…»
— На каком носу, Денис Васильевич? — отвечает генерал. — Ежели на Вашем, так он уже близко, если же на носу князя Багратиона, то мы успеем ещё отобедать… — 1815 (исторический анекдот)

  •  

Шаховской никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец. Шаховской не имеет большого вкуса, он худой писатель — что ж он такой? — Неглупый человек, который, замечая всё смешное или замысловатое в обществах, пришед домой, всё записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии. — декабрь 1815

  •  

Третьего дни хоронили мы здешнего митрополита[1]: во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах; со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движенья! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их. — 3 апреля 1821

  •  

Пестель; умный человек во всём смысле этого слова. <…> Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю… — 9 апреля 1821

  •  

Вышед из Лицея, я почти тотчас уехал в Псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, <…> но всё это нравилось мне недолго[комм. 1]. Я любил и доныне люблю шум и толпу… — 19 ноября 1824

  •  

Вчерашний день <…> приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на карту и, карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал, очень недоволен сам собою. На следующей станции[1] <…> вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. «Вероятно, поляки?»[комм. 2] — сказал я хозяйке. «Да, — отвечала она, — их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них.
Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошёл высокий, бледный и худой молодой человек с чёрною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид — я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга — и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, — но куда же[1]? — 15 октября 1827

  •  

Кочубей и Нессельроде получили по 200 000 на прокормление своих голодных крестьян. Эти четыреста тысяч останутся в их карманах. В голодный год должно стараться о снискании работ и о уменьшении цен на хлеб; если же крестьяне узнают, что правительство или помещики намерены их кормить, то они не станут работать, и никто не в состоянии будет отвратить от них голода. — 14 декабря 1833

  •  

Улицы не безопасны. <…> Полиция, видимо, занимается политикой, а не ворами и мостовою. — 17 декабря 1833

  •  

Бриллианты и дорогие каменья были ещё недавно в низкой цене. Они никому не были нужны. <…> Нынче узнаю, что бриллианты опять возвысились. Их требуют в кабинет, и вот по какому случаю.
Недавно государь приказал князю Волконскому[1] принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Дороже не нашлось, как в 9000 руб. Князь Волконский принёс табакерку. Государю показалась она довольно бедна. — «Дороже нет», — отвечал Волконский. «Если так, делать нечего, — отвечал государь: — я хотел тебе сделать подарок, возьми её себе». Вообразите себе рожу старого скряги. С этой поры начали требовать бриллианты. Теперь в кабинете табакерки завелися уже в 60 000 р. — 8 января 1835

  •  

В публике очень бранят моего Пугачёва», а что хуже — не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. <…> Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. — февраль 1835

1831[править]

[комм. 3]
  •  

Вчера государь император отправился в военные поселения (в Новгородской губернии) для усмирения возникших там беспокойств. <…>
Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, — и царский голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестаёт скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государём. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя. Россия имеет 12 000 вёрст в ширину; государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж. — 26 июля

  •  

Покамест полагали, что холера прилипчива, как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но коль скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. 16 губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкреплённые достаточно цепию, военною силою, — суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний. Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины, народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры и прибегнет к лекарям и правительству; но покамест карантины тут, меньшее зло будет предпочтено бо́льшему и народ будет более беспокоиться о своём продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве. — там же

  •  

На днях скончался в Петербурге Фон-Фок, начальник 3-го отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твёрдый. Смерть его есть бедствие общественное. <…> Вопрос: кто будет на его месте? важнее другого вопроса: что сделаем с Польшей? — конец августа

1834[править]

  •  

Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Н. Н. танцевала в Аничкове[комм. 4]. Так я же сделаюсь русским Dangeau. <…> Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, — а по мне хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике. — 1 января

  •  

Государь сказал княгине Вяземской: «J'espère que Pouchkine a pris en bonne part sa nomination. Jusqu'à présent in m'a tenu parole, et j'ai été content de lui» etc. etc.[комм. 5] Великий князь[1] намедни поздравил меня в театре: — Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили. — 7 января

  •  

Государь, <…> говоря о моём «Пугачёве», сказал мне: «Жаль, что я не знал, что ты о нём пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей[комм. 6], которая тому три недели умерла в крепости Эрлингфоской» (с 1774-го году!). Правда, она жила на свободе в предместии… — 17 января

  •  

Государь не любит Аракчеева. «Это изверг», говорил он в 1825 году… — 8 марта

  •  

Вчера было совещание литературное у Греча об издании русского Conversation's Lexikon. Нас было человек со сто, большею частию неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: «Плюшар в этом деле есть шарлатан, а я пальяс[комм. 7]: пью его лекарство и хвалю его». Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды не вижу. Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин.[комм. 8]17 марта

  •  

Покойный государь окружён был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14-го декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. NB. Государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать. — там же

  •  

Этот лексикон будет не что иное, как «Северная пчела» и «Библиотека для чтения» в новом порядке и объёме. — 2 апреля

  •  

«Телеграф» запрещён. <…> «Телеграф» достоин был участи своей; мудрёно с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства, но Полевой был баловень полиции. Он умел уверить её, что его либерализм пустая только маска. <…>
Моя Пиковая дама в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семёрку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Н. П. и, кажется, не сердятся…
Гоголь по моему совету начал Историю русской критики…[комм. 9]7 апреля

  •  

Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо моё ходит по городу и что государь об нём ему говорил. Я вообразил, что дело идёт о скверных стихах[комм. 10], исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно приписала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне[комм. 11], и нашед в нём отчёт о присяге великого князя, писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всём полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастью, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Всё успокоились. Государю не угодно было, что о своём камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью <…>. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать к царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрёно быть самодержавным. — 10 мая

  •  

В Александре было много детского. Он писал однажды Лагарпу, что, дав свободу и конституцию земле своей, он отречётся от трона и удалится в Америку. — 21 мая

  •  

Кто-то сказал о гос[ударе]: В нём много от прапорщика, и немного от Петра Великого[2]. — там же

 

II y a beaucoup de praporchique en lui et un peu du Pierre le Grand.

  •  

Тому недели две получено здесь известие о смерти кн. Кочубея. Оно произвело сильное действие; государь был неутешен. Новые министры повесили голову. Казалось, смерть такого ничтожного человека не должна была сделать никакого переворота в течении дел. Но такова бедность России в государственных людях, что и Кочубея некем заменить! <…> Без него Совет иногда превращался только что не в драку, так что принуждены были посылать за ним больным, чтоб его присутствием усмирить волнение. Дело в том, что он был человек хорошо воспитанный, — и это у нас редко, и за то спасибо.
О Кочубее сказано:
Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей.
Что в жизни доброго он сделал для людей,
Не знаю, чёрт меня убей.
Согласен; но эпиграмму припишут мне, и правительство опять на меня надуется. — 19 июня

  •  

Я заметил, что или дворянство не нужно в государстве, или должно быть ограждено и недоступно иначе как по собственной воле государя. Если во дворянство можно будет поступать из других состояний, как из чина в чин, не по исключительной воле государя, а по порядку службы, то вскоре дворянство не будет существовать или (что всё равно) всё будет дворянством. Что касается до tiers état, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. — 22 декабря

О дневниках[править]

  •  

До нас дошло свидетельство о том, что уже во второй половине 20-х годов Пушкин задумал написать <…> историю своего времени. <…>
Многое в своём «Дневнике» Пушкин записывал <…> сжато, скупым, лишь для него самого понятным образом; и это также свидетельствует, что Пушкин собирал в «Дневнике» материал не только для «будущих историков» или «кого другого», а прежде всего для себя, то есть для осуществления своего исторического замысла. <…>
Подготовляя изображение исторического события, писать о котором было запрещено, Пушкин закреплял иногда в «Дневнике» лишь цензурную — на первый взгляд — часть задуманной картины. Закреплял, прямо подразумевая запретное целое; при этом он иногда осторожно касался в «Дневнике» собранного им <…> запретного исторического материала. Такой способ работы облегчал ему возможность воссоздать в дальнейшем задуманную картину в целом.[3] <…>
Ведя «Дневник», Пушкин подготовлял не «малую», «домашнюю» историю — хронику «большого света и двора» (пусть даже написанную пером сатирика, как думают некоторые исследователи), а большую Историю своего времени.[4]

  Илья Фейнберг, «Неизученный замысел Пушкина»
  •  

Столь ясно и категорично, [как И. Л. Фейнберг][3][4], о «Дневнике» как о готовой уже истории, а не материале для историка не говорил ни один из исследователей «Дневника». <…>
По-видимому, самая большая ошибка исследователей, писавших о «Дневнике», заключается в том, что они забыли о специфике жанра дневника и рассматривали произведение Пушкина, по аналогии с его художественными и историческими произведениями, как обладающее внутренней законченностью замысла. В дневнике этой внутренней законченности и не может быть, ибо в нём <…> есть только та логика, какая управляет жизнью.
<…> [ещё] одно обстоятельство, упускаемое многими исследователями. В пушкинское время писать дневники было литературной традицией, и то, что Пушкин не хотел отступать от неё, он доказывал на протяжении всей своей литературной деятельности. <…>
В «Дневнике» очень мало лирики. <…> Точно так же нет и намёка на настроения грусти, печали. Но зато весь «Дневник» наполнен яростным негодованием. Пушкин зол, зол на царя, на глупое и реакционное чиновничество <…>.
В «Дневнике» Пушкин не раз указывает на такие подробности самодержавного правления, которые особенно сильно дают почувствовать всё его зло. Хорошо известно негодование Пушкина по поводу перлюстрации его писем к жене <…>. Из всех записей «Дневника» о самодержавии эта запись наиболее непримирима и негодующа. Она заканчивается словами: «Что ни говори, мудрёно быть самодержавным». Совершенно очевидно, что эту фразу нужно понимать не буквально, ибо, чтобы быть самодержцем, никакой мудрости не требуется. А вот хорошим самодержцем быть «мудрёно», т. е., если отбросить заключенную в этом определении иронию, просто невозможно.[5]

  Анатолий Предтеченский, «Дневник Пушкина 1833—1835 годов»

Комментарии[править]

  1. Он был там в июле—августе 1817[1].
  2. Имевшие связи с декабристами поляки — члены национального патриотического товарищества[1].
  3. Записи этого года были обработаны Пушкиным в качестве образца политической информации, которую он хотел ввести в своей предполагавшейся к изданию газете «Дневник». Они были представлены А. Х. Бенкендорфу[1].
  4. Т. е. на придворных балах, которые устраивались для тесного круга приглашенных, близких ко двору и лично к царской семье[1].
  5. «Я надеюсь, что Пушкин принял в хорошую сторону своё назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я был доволен им» и т. д. и т. д. (фр.).
  6. Его дочерью Аграфеной, умершей «от болезни и старости лет» 5 апреля 1833 в Кексгольме, где жила под надзором полиции[1].
  7. Шарлатан здесь в старинном значении: уличный торговец лекарствами, при которых когда-то состояли паяцы («пальяс»), потешавшие прохожих и привлекавшие их к приобретению лекарств[1].
  8. См. также 2 письма В. Ф. Одоевскому 15-16 марта.
  9. От этого замысла ничего не сохранилось[1].
  10. Очевидно, ходившее в списках и получившее большое распространение стихотворение «Первая ночь брака»[1].
  11. От 20-22 апреля 1834[1].

Примечания[править]

  1. 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 1,12 1,13 1,14 Томашевский Б. В. Примечания // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 10 томах. Т. 8. Автобиографическая и историческая проза. История Пугачева. Записки Моро де Бразе. — 2-е изд., доп. — М.: Академия наук СССР, 1958.
  2. Переводы иноязычных текстов // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 16 т. Т. 12. Критика. Автобиография. — М., Л.: Изд. Академии наук СССР, 1949. — С. 487.
  3. 3,0 3,1 И. Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. — М.: Советский писатель, 1955. — С. 315-320.
  4. 4,0 4,1 И. Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. Изд. 2-е. — М.: Гос. изд-во худож. лит-ры, 1958. — С. 358-9.
  5. Пушкин: Исследования и материалы. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. — Т. 4. — С. 278-283.