Сергей Семёнович Уваров

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Сергей Уваров
Wikipedia-logo.svg Статья в Википедии
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

Серге́й Семёнович Ува́ров (25 августа (5 сентября) 1786 — 4 (16) сентября 1855) — русский антиковед и государственный деятель, министр народного просвещения (1833—1849). Граф с 1846 года, президент Академии наук (1818—1855), действительный член Российской академии (с 1831). Наиболее известен как создатель идеологии официальной народности.

Цитаты[править]

  •  

У древних <…> каждая небольшая пьеса, размером элегическим писанная (т. е. гекзаметром и пентаметром), называлась эпиграммою. Ей всё служит предметом: она то поучает, то шутит и почти всегда дышит любовию. Часто она не что иное, как мгновенная мысль или быстрое чувство, рождённое красотами природы или памятниками художества. Иногда греческая эпиграмма полна и совершенна; иногда небрежна и не кончена — как звук, вдали исчезающий. Она почти никогда не заключается разительною, острою мыслию и, чем древнее, тем проще. Этот род поэзии украшал и пиры и гробницы. <…> Истинный Протей, она принимает все виды; и когда мы к её пленительной живости прибавим неизъяснимую прелесть совершеннейшего языка в мире, языка, обработанного превосходнейшими писателями, тогда только можем иметь понятие ясное и точное, с каким восхищением, с какою радостию любитель древности перечитывает греческую антологию.[1][2]

  — «О греческой антологии», 1820

По воспоминаниям современников[править]

Дневник Александра Никитенко[править]

  •  

Министр долго говорил о Полевом, доказывая необходимость запрещения его журнала.
— Это проводник революции, он уже несколько лет систематически распространяет разрушительные правила. Он не любит России. Я давно уже наблюдаю за ним; но мне не хотелось вдруг принять решительных мер. Я лично советовал ему в Москве укротиться и доказывал ему, что наши аристократы не так глупы, как он думает. После был сделан ему официальный выговор: это не помогло. Я сначала думал предать его суду: это погубило бы его. Надо было отнять у него право говорить с публикою — это правительство всегда властно сделать, и притом на основаниях вполне юридических, ибо в правах русского гражданина нет права обращаться письменно к публике. Это привилегия, которую правительство может дать и отнять когда хочет. Впрочем, известно, что у нас есть партия, жаждущая революции. Декабристы не истреблены: Полевой хотел быть органом их. Но да знают они, что найдут всегда против себя твёрдые меры в кабинете государя и его министров. С Гречем или Сенковским я поступил бы иначе; они трусы; им стоит погрозить гауптвахтою, и они смирятся. Но Полевой — я знаю его: это фанатик. Он готов претерпеть все за идею. Для него нужны решительные меры. Московская цензура была непростительно слаба. — 9 апреля 1834

  •  

Мы, то есть люди девятнадцатого века, в затруднительном положении: мы живём среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперёд. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия ещё юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь ещё, сих кровавых тревог. Надобно продлить её юность и тем временем воспитать её. Вот моя политическая система. Я знаю, что хотят наши либералы, наши журналисты и их клевреты: Греч, Полевой, Сенковский и проч. Но им не удастся бросить своих семян на ниву, на которой я сею и которой я состою стражем <…>. Моё дело не только блюсти за просвещением, но и блюсти за духом поколения. Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно. Вот моя теория; я надеюсь, что это исполню. Я имею на то добрую волю и политические средства. Я знаю, что против меня кричат: я не слушаю этих криков. Пусть называют меня обскурантом: государственный человек должен стоять выше толпы. <…>
Я имею такое повеление государя, которым могу в одно мгновение обратить [Греча] в ничто. Вообще эти господа не знают, кажется, в каких они тисках и что я многое смягчаю ещё в том, что они считают жестоким. — 8 августа 1835

Об Уварове[править]

  •  

Муз благодатных славный любимец, владеющий лирой,
Даром языков и грифелем Клии, Уваров! постыдно
Великолепный российский язык, сладкозвучный и гибкий,
Сделать рабом французской поэзии жалкой, нескладной,
Рифмой одной отличенной от прозы. Не нам пресмыкаться!
Льзя ль позабыть, что законные мы наследники греков? <…>

Ты, испытательно вникнув
В стопосложение греков, римлян, славян и германцев,
Первый ясно увидел несовершенство, и вместе
Способ исправить наш героический стих, подражая
Умным германцам, сбросившим иго рифмы гремушки,
Освободившим слух свой от стука ямбов тяжёлых.

  Александр Воейков, «Послание к С. С. Уварову», 1818
  •  

Я решился <…> набросать мои мысли и план преподавания на бумагу. Если бы Уваров был из тех, каких не мало у нас на первых местах, я бы не решился просить и представлять ему мои мысли. <…> Но Уваров собаку съел. Я понял его ещё более по тем беглым, исполненным ума замечаниям и глубоким мыслям во взгляде на жизнь Гетте[К 1]. Не говорю уже о мыслях его по случаю экзаметров[К 2], где столько философического познания языка и ума быстрого. — Я уверен, что у нас он более сделает, нежели Гизо во Франции.

  Николай Гоголь, письмо Александру Пушкину 23 декабря 1833
  •  

В публике очень бранят моего Пугачёва <…>. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. <…> Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен.

  Александр Пушкин, дневник, февраль 1835
  •  

Изо всех наших государственных людей только разве двое имеют несколько русскую фибру: Уваров и Блудов. Но, по несчастию, оба бесхарактерны, слишком суетны и легкомысленны, то есть пустомысленны. Прочие не знают России, не любят её…

  Пётр Вяземский, записная книжка, 1844 (после 1 октября)
  •  

Уваров торжествует и, говорят, пишет проект, чтобы всю литературу [нашу] и все кабаки отдать на откуп Погодину. <…> Чего не выдумает праздный народ о великом человеке? Правда ли, наконец, что Погодин будто бы водил к Уварову мальчиков, отличающихся остротою ума и тупостию [?], — о чём глухо было писано в «Журнале Министерства народного просвещения» и что поставлено Погодину за услугу русскому просвещению…

  Виссарион Белинский, письмо Н. X. Кетчеру 3 августа 1841
  •  
  Алексей Суворин со слов П. А. Ефремова
  •  

Уваров написал французские стихи о выгодах умереть в молодости, и все их переписывали и читали друг другу. Дамы плакали, читая эти стихи: выгоды казались им неоспоримыми. Дашков напечатал статью о самоубийстве, благородно опровергая друга. Они пламенно хотели умереть и быстро продвигались по службе.

  Юрий Тынянов, «Пушкин», 1935

Дневник Александра Никитенко[править]

  •  

У нас новый товарищ министра народного просвещения, Сергей Семёнович Уваров. <…> Он долго толковал со мной о политической экономии и о словесности. <…>
Уваров человек образованный по-европейски; он мыслит благородно и как прилично государственному человеку; говорит убедительно и приятно. Имеет познания, и в некоторых предметах даже обширные. Физиономия его выразительна. Он давно слывёт за человека просвещённого. С помощью его в университете принята и приводится в исполнение «система очищения», то есть увольнения неспособных профессоров. — 14 мая 1832

  •  

Министр сделал представление государю о необходимости дополнить и изменить цензурный устав. В нём будто дано мало средств для обуздывания литераторов, особенно журналистов, <…> а министр сам имеет мало возможности делать что-нибудь решительное. Очевидно, Уваров хотел расширить свою власть. Говорят, он просил, чтобы ему было предоставлено право немедленно прекращать журналы, как скоро в них найдётся что-нибудь бранное.
Государь отвечал, что цензурный устав достаточен… — 16 декабря 1843

  •  

Неожиданная нелепая мера министра народного просвещения. В цензурном комитете получена от него бумага, в которой он объявляет, что «действительно нашёл в журналах статьи, где под видом философских и литературных исследований распространяются вредные идеи», и потому он предписывает цензорам «быть как можно строже». Повторяется также приказание бдительнее смотреть за переводами французских повестей и романов. <…>
Министр сказал князю, что «хочет», чтобы, наконец, русская литература прекратилась.
Тогда по крайней мере будет что-нибудь определённое, а главное, говорил он, «я буду спать спокойно».
Министр объявил также, что он будет карать цензоров беспощадно. — 21 декабря 1843

Комментарии[править]

  1. Напечатан в том году по-французски и в русском переводе И. И. Давыдова.
  2. Статьи в защиту русского гекзаметра, опубликованные в 1813—1815 гг. в «Чтениях в Беседе Любителей Русского Слова».

Примечания[править]

  1. Сочинения в прозе и стихах К. Батюшкова. Ч. II. — СПб., 1834. — С. 239-240.
  2. [Белинский В. Г.] Римские элегии. Сочинение Гёте // Отечественные записки. — 1841. — № 8. — Отд. V. — С. 35.
  3. Дневник А. С. Суворина. — Пг., 1923. — С. 205.