Абсолютная пустота

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Абсолютная пустота» (польск. Doskonała próżnia) — авторский сборник философско-сатирических рассказов и художественных эссе Станислава Лема 1971 года, замаскированных под рецензии на вымышленные книги. Положил начало циклу «Библиотека XXI века».

Цитаты[править]

Альфред Целлерман «Группенфюрер Луи XVI»[править]

Alfred Zellermann «Gruppenführer Louis XVI»; перевод: Е. П. Вайсброт, 1973, 1995
  •  

… их заговор выглядит психопатической мешаниной и напоминает торт с вареньем, макаронами и мышиными трупиками, фаршированными орешками.

 

… sam spisek również jest dziwaczną mieszaniną psychologiczną, niby tort z powidłami, zakalcem, makaronem i trupkami myszy, co się orzechami podławiły.

  •  

… разве комендант третьего блока Маутхаузена не владел «самой большой коллекцией канареек во всей Баварии», о которой он теперь с тоской вспоминает, и разве не пробовал он кормить своих пташек так, как советовал один капо, утверждавший, что канарейки лучше всего поют, если их кормят человеческим мясом?

 

… bo czyż komendant III bloku z Mauthausen nie miał „największej kolekcji kanarków w całej Bawarii”, którą tęsknie wspomina, i czy nie próbował karmić tych kanarków podług zalecenia pewnego kapo, który go zapewniał, że kanarki, żywione ludzkim mięsem, najpiękniej śpiewają?

Джан Карло Спалланцани «Идиот»[править]

Gian Carlo Spallanzani «Idiota»; перевод: К. В. Душенко, 1995
  •  

Малыш оказывается кретином? Да, и на каждом шагу; но тупость его порою граничит со взлётами духа — например, когда, ошалев от музыки Баха, он разбивает пластинку (при этом поранившись) и пробует её проглотить вместе с собственной кровью. Ведь это же форма — пусть несовершенная — пресуществления! Как видно, что-то баховское дошло до его помрачённого разума, коль скоро он попытался сделать Баха частью себя самого — поедая его.

 

Malec jest kretynem? Nieustannie, tak, ale dochodzi do komunii jego tępoty ze wzniosłością, jak choćby kiedy oczadziały od muzyki rozbija, raniąc się, płytę gramofonową i usiłuje ją pożreć razem z własną krwią. Toż to jest forma — jako próba — transsubstancjacji: widocznie coś dokołatało się do jego zmętniałej świadomości z Bacha — jeśli chciał go uczynić częścią siebie — zjadając go.

  •  

… литературе, усвоившей уроки цинизма; после того как психоаналитические доктрины перебили романтический позвоночник литературы, она ослепла к той части человеческого предназначения, которая питала её и которая создала классику прошлого.

 

... literaturze, która, pobrawszy nauki cynizmu, mając swój stary romantyczny grzbiet pogruchotany razami doktryn psychoanalitycznych, oślepła na tę część amplitudy ludzkich przeznaczeń, którą żywiła się, która wyhodowała nam klasykę historyczną.

  •  

Мы не могли бы существовать, если бы не умели преображать кошмары в подобие райских видений <…>. Оказывается, вера в потустороннее вовсе не обязательна — и без неё можно сподобиться благодати (или муки) теодицеи, ибо не в детальном познании обстоятельств, но в их истолковании человек обретает свободу.

 

Gdybyśmy nie potrafili przerabiać potworności w korelaty anielstwa, nie moglibyśmy trwać <…>. Wiara w transcendencję może być całkowicie zbędna, i bez niej da się dostąpić łaski (lub męki) teodycei, bo nie w rozpoznaniach stanów rzeczy, lecz w ich przeinaczalności żyje wolność człowieka.

Отдельные статьи[править]

О сборнике[править]

  •  

Что здесь от научной фантастики? Ведь это насмешки над nouveau roman и другими подобными вещами.

  — «Беседы со Станиславом Лемом» (гл. «Вкус и безвкусица», 1981-82)
  •  

Ещё недавно казалось трюизмом: критике дозволено существовать в природе лишь в силу того, что существовала литература. Во времена тоталитарные критика пыталась напакостить барину (разгромные статьи в «Правде» были формой мести критики за своё подчинённое место в литературной иерархии). Во времена вегетарианские тихая борьба критики за самосуществование протекала не в такой острой форме. Дискуссии в «Литгазете» казались формой лёгкой психической атаки на сюзерена. Литература отругивалась от критического собрата лениво, сквозь зубы. Противостояние выглядело разновидностью средневекового теологического спора — кто более матери-истории ценен, курица или яйцо?
Очень немногие в ту пору осознавали, что дело не сводится к возне под пыльным литфондовским ковром: что борьба идёт не за чечевичную похлёбку, а именно за право первородства. В течение десятилетий подкоп под фундамент иерархий осуществлялся по всем правилам. <…>
Читая сегодня «Абсолютную пустоту», понимаешь, что в начале третьего тысячелетия невозможно отрицать преимущество одной противоборствующей группировки над другой. <…> Лем зафиксировал право критиков быть демиургами. <…> Мятеж закончился удачей: критика могла праздновать освобождение от зависимости, поскольку закрепляла за собой права генерировать воображаемый текст и спокойно подвергать его привычной профессиональной вивисекции. <…>
Лем предсказал и самое главное (и самое печальное): в отличие от писателей, читатели легко смирились с новым раскладом. После того, как издатели приучили граждан к мысли о том, что большинства писателей, чьё имя стоит на обложке, в природе не существует, читателям оставалось только приучить себя к тому, что и текстов никаких тоже нет. Оказалось, это удобнее: проще прочитать три странички, чем триста. Вариант, когда в одном флаконе с сюжетом читателям предлагалась и его интерпретация, выглядел оптимальным. Абсолютная пустота нашла идеального глотателя пустот...

  Роман Арбитман, «Лем Непобедимый», 2006